Мы рады приветствовать вас на форуме, посвящённом продолжению романа «Сумерки» С. Майер. Основной сюжет развивается в Чикаго, Вольтерре и на Аляске.
Рейтинг: NC-17 • cистема: эпизодическая
Время: осень 2019 года
demetri x constantine
С губ сорвался вздох, каким награждали матери сыновей.
– Я выбираю честность, – серьезный-серьезный взгляд. Веселье – на самом дне его. – А ты отвечаешь мне вопросом на вопрос, – девушка невольно сморщила нос и сдула со лба непослушную прядь. Отвечать она на такое не станет.читать далее
Сюжет Правила проекта Шаблон анкеты Список персонажей Занятые внешности Информационный раздел

Twilight saga: А Modern Myth

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Twilight saga: А Modern Myth » Личные эпизоды » Овцы и волки


Овцы и волки

Сообщений 1 страница 12 из 12

1

Овцы и волки
Lupus pilum mutat, non mentem.
конец июля 1665 | покои Чармион, замок Медичи, Вольтерра, Италия | Катерина Корсини, Афтон Вольтури

https://data.whicdn.com/images/252863323/original.gif

https://68.media.tumblr.com/e2bd280adf55163fc3f99cbddda327db/tumblr_nejijv1EWe1ra8x1ao1_500.gif

Некоторые овцы – волки в пушистой шкуре.

+4

2

Сквозь распахнутые портьеры, тяжелые, грубые, струился яркий-яркий свет. Застыв, замерев, девушка ловила кожей солнце, чувствуя, как все нутро наполняется светом этим. Несколько месяцев назад жизнь была совсем иной. Тогда она кочевала по городам, наживая еду не трудом, но ловкостью, и, несмотря на куда менее сытые дни, жизнь тогда была безопаснее. Или нет? За все то время со своей неудачной охоты за колье, когда добычей пришлось стать ей самой, она ни разу не пострадала, почти всегда высыпалась, и все, что омрачало беззаботные большей частью дни – это скука, да безуспешные поиски собеседника. Впрочем, ее везение, пусть и весьма специфическое, нашло способ себя проявить, на недолгое время даровав прелюбопытный разговор, а после – долгие думы, бессонницу, вызванную новой информацией. Желание одиночества, хоть на один миг остаться вне общества, не исполнилось. Судьба даровала ей то, о чем мечтали многие, и чего не получал, кажется, никто – аудиенцию у самого владыки. Там, в покоях Аро, увлеченная десятками книг на темных дубовых полках, она не сразу заметила хозяина комнат. Впрочем, не замечать бессмертных, тихо и беззвучно появлявшихся за спиной, входило в дурную привычку. Она ведь потому и перестала мурлыкать под нос незатейливые мотивы: ее слышали всегда. Не стоило напрягать господ лишним шумом. Дурными были и мысли. Катерина понимала все отчетливее, яснее: общество жестоких существ, оживших кошмаров из сказок, что пугают детей, было ей приятнее, чем любого из живших здесь смертных. Очень, очень недобрые мысли. Они обещали привести ее на виселицу раньше положенного. Когда-нибудь ей точно начнет недоставать общения.
Легкая тряпка сметала с полок пыль, но теплые, горячие пальцы не коснулись ни единой вещи в комнате. Оставлять собственный запах она тоже находила непозволительным. Его здесь и так, наверное, слишком, слишком много. Немного подумав, Катерина распахнула окно и открыла настежь дверь, позволяя ветру свободно гулять по покоям. Заинтересованность Чармион она все еще не понимала, и пьющая кровь, конечно, не собиралась ей помогать. Проще ведь было убить? Убить или отпустить, ведь ей, не видевшей ничего странного, нечего было рассказать народу. Нехватка прислуги? Желание обзавестись зверушкой? Любопытство она лишним не считала. До тех пор, пока оно не выходило из берегов. А тогда... Что ж, безжалостно отсекать и резать она умела, даже если речь шла о собственной душе.
А ведь ему тогда понравилось. Аро понравилось, что не боится. Изящные губы исказились в довольной усмешке. Она и не будет бояться. Не позволит себе ни грамма страха. Венецианка читала и видела вживую: страх убивает. Ей предстояло пронять этот мир, понять его, и выбрать ту модель поведения, что гарантирует выживание. Жаль только, что учесть чужое раздражение ей не под силу. Хотя... Нет, так любопытнее.
Катерина порхала по комнате райской птицой, тихим шепотом повторяя что-то на греческом, в ее устах, не знавших совсем языка, похожее на заклятье. Ее до глубины души возмущало, что в столь огромной, наполненной библиотеке, чаще всего не бывало никого. Сама девушка проводила там добрую половину свободного времени, и в какой-то момент обнаружила, что колоссальный пласт трудов ей просто недоступен. Она не знала языка. И изучение греческого, столь отличного от уже знакомых языков, представало вымощенной дорогой в Ад. Звучание было знакомо лишь местами – что-то закралось из греческого в южные диалекты республики.
И все равно – Ад.
Обернувшись, замолчала и чуть-чуть совсем вздрогнула. И, пусть и билось сердце, точно запертый в клетке зверь, страха не было. Всего лишь маленькая неожиданность. Одна из тысячи тысяч, уготованных ей.
– Синьор Афтон, – Катерина присела в книксене, изящно и свободно, совсем не так, как делали это безродные девки. – Прошу прощения, я почти заканчиваю.
Кровь запела в жилах, предрекая будущее. Поговори со мной! Афтона, казавшегося самым нелюдимым из всех, она встречала нечасто, хотя тот и являлся ее госпоже супругом. Впрочем, стоило ли удивляться? Хозяевам редко бывает дело до слуг. Редкий гость ее глаз.
Он тоже был интересным.
Радужка вспыхнула раскаленной корицей.

+3

3

Чуть больше чем полторы сотни лет всего лишь обитал вампир в этом замке все еще чужого для него клана, и то, что целой эпохой было смертному, для него не стоило больше лета, проведенного человеком на берегу моря.  Приспешники Аро успели оценить нового члена клана в ходе битв с другими вампирами, но нельзя было сказать, что по достоинству принимали. Афтон не подчинялся ментальному давлению, только физическому, исчезал как призрак в темных коридорах и своей нелюбовью к праздному образу жизни, столь модному в 17 веке, снискал определенную неприязнь. Всем ясно, зачем хозяин держит в доме свору ищеек, любовно почесывая их за ухом. Но никому не будет понятно, зачем тому же хозяину в доме бесшумный убийца – если Аро так легко разочаровать или огорчить, труд не смотреть на Афтона как на палача капризной воли, который однажды в любое время суток может прийти по любую бессмертную душу.

Но Афтон Вольтури не служил Аро, он служил Жемчужине Вольтури – и Аро это знал. Черноволосый древний, как и Чармион, вампир дозволил присутствие чужака в замке, потакая как мелкой забаве желанию Чарм.  Будто та завела смеха ради себе вместо собачки дикого волка и капризно дуя губы требовала, чтобы ему разрешали свободно бегать по двору. Впрочем, никто кроме них троих правды не знал, а Аро слишком тщеславно верил в верность ему гречанки, чтобы опасаться её питомцев всерьёз.

Запах человека забивал ноздри, насыщенный и слишком хорошо знакомый. Люди внизу обожают сочинять страшные сказки о неспособности вампиров удержать свой голод, учуяв смертного, и трепещут по ночам, кутаются в свои скомканные одеялки – пропитанные мочой, спермой и потом.  Но все выдумки – лишь потребности заполнить пустоты знаний. Афтон не считал себя диким зверем, подверженным бешенству, чтобы нервно глотать слюну на каждый аромат, в которой есть привкус живой крови. Здесь хватало людей, прислуживающих бессмертным за страх или надежду однажды стать такими же, и обладательница этого запаха была такой же забавой жестокосердной Чармион, как он сам. Какие у неё были планы на девушку, не известно даже Богу, возможно – разве что Аро, которому бывшая гетера доверяла, хотя её питомец  - здесь именуемый супругом – не доверял. Итальянец был хитер и коварен, слишком неприятные качества для партнерского расположения.

Мода этого времени раздражала Афтона. Женщины жеманны, замотаны в шелка и бархат, мужчины слишком женственны, и те и другие равно озабочены своим видом, напомажены и напудрены. Вампиров забавляло играть в этот маскарад безумия роскоши, но он предпочитал скромный и неприметный дорожный костюм, и возле Чармион бывало больше походил на слугу, так сказать соотнося факт и видимость ближе друг к другу.

Он давно возник в дверной черноте проема, но не входил в комнату, а стоял там, сливаясь с мраком, и наблюдал меланхолично за действиями служанки.  Он сам никогда не вел себя так беззаботно в присутствии вампиров, как она – смертная – и Афтон с усмешкой подумал, в самом деле ли девица так уверовала в свою неприкосновенность, встретившись с Аро и заинтересовав его?  Мужчина уже бывал свидетелем того, как каменная невозмутимость Чармион сменялась чудовищной яростью свирепого хищника….  Она была подобна богине, которой когда то молилась, и столь красива, что по мнению Афтона никто на белом свете не смог бы тягаться с этой пронзительно белой, алебастровой холодной красотой афинских статуй, но иногда, гипнотизирующий взгляд рубиновых глаз останавливался на беззаботно смеющейся у серебристых вод ручья девушке, и находили тучи на мраморный лоб….

Прошлым летом, возле ручья близ старого храма, где они когда то встретились вновь, несколько девчушек из города повадились плескаться. Молодость безмятежна, она сполна берет от жизни все, так было во все века минувшие и – стоило подозревать – будет вечно, но откуда молодости знать, что этот звонкий ручей, огибающий холм, и наполняющий эту старую фонтанную чащу у подножия – купальню Афродиты когда то – Чармион считала своим. Человек дерзок в насмешках над ревностью, но ему невдомек – все, что гречанка мнила принадлежащим ей, должно было стать таковым или перестать существовать вовсе.

Эта чаша наполнялась всегда к концу лета и вода в ней из-за тени деревьев была холодной, но юных дев это лишь влекло утешением от жары дня. Три наяды, скинув одежды, плескались там, когда зашло солнце, и будто ожила статуя, раздвоившись. Глупышки не успели издать и звука, как возле них на выходе из купальни оказалась эта жрица теперь уже разве лишь вечной любви самой Смерти, опьяненные бессердечной волей, они взирали на неё увлажнившимися глазами и даже не пытались сбежать или закричать, и если бы Афтон мог испытать сочувствие к ним, он бы познал его.  Одна из них, блестя влагой на румяной коже, поднялась по ступеням наверх, чтобы со страстью прильнуть в объятья высокой статной женщины в древнеримских одеждах, и скользили по её щекам острые хрустальные ноготки, едва касаясь кожи.  Афтон хорошо запомнил эту сцену не по причине её изысканной эстетической и эротической красоты, а по тому, что произошло дальше – и заставило вздрогнуть даже его.

Искали алые губы под давлением необузданных, прежде не знакомых наивной невинности, страстей прикосновения холодных, высеченных из мрамора вечности, губ и не дотягивались, истомленные, родили они этот вздох безграничной преданности – Госпожа! Дозвольте служить Вам! – резанув по памяти столетним сном, и Афтон в тот первый миг ощутил острый укол ревности, даже порывисто сам шагнул вперед, намереваясь то ли отнять льнувшую смертную прочь от гречанки, то ли напомнить той о себе, но не успел. Изогнулись чувственные губы в тонкой улыбке, провели пальцы по мокрым волосам.
- Ты будешь со мной, дитя, вечно, - сладким журчанием пообещал дьявольский голос.  Обвивали тонкие руки плечи и голову содрогающейся от невыносимого приступа любви смертной, такой красивой в тот последний миг, и вдруг – в мгновение ока – вместо поцелуя вечной жизни, лицо Чармион исказилось такой яростью, что напугало её супруга. Рухнуло хлещущее кровью тело обратно в чашу, а в руке, сжимавшей как хищной лапой птицы пук волос, повисла безжизненная голова, на которой так и застыло это блаженное выражение.  Но не убийство шокировало тогда Афтона – ни одна из двух товарок убиенной не дернулась даже. Все так же смотрели они безумным, полным обожания взглядом на божество – или кошмар ночи – и по очереди шагнули на убой. Одна за другой.  Вся одежда Чармион была залита кровью, белое полотно настолько пропиталось ей, что утратило первоначальный цвет в угоду багровому, и окрасилось окончательно, когда гречанка, отбросив последнюю голову в сторону, резко упала в купальню, ставшую красной, раскинув руки. Он думал тогда, что Вольтури не поощряют бессмысленное убийство не ради пропитания, но убедился в одном – своей Жемчужине Аро явно готов простить многое. И остается лишь наполняться ужасом от мысли о том, как велика сила этой страшной женщины, если способна заставить идти на заведомо известную смерть с почти любовным экстазом в сердце.  Афтон вспомнил свою просьбу тогда. Почти на этом месте, только веком раньше. Вспомнил, как прикоснулись к его волосам ледяные белые руки, вспомнил, как помедлила тогда Чармион – и только в тот вечер прозрел, почему. Была близка его участь лежать осколками бессмертного тела возле ног разломанной статуи, если бы сочла гречанка в тот миг его бесполезным для себя. Или все же пощадила бы? Тогда он еще верил в то, что у этой леди имеется в наличии что-то в память о человеке, каким она была.

Теперь уже нет. Он моргнул и ступил в комнату молчаливо и бесшумно, смахивая ресницами видение кровавой купели и тела этой смертной, убирающей покои госпожи, в ней вместо тех троих.  Вампир прошел неслышным шагом, лишь скользнув взглядом насыщенно красных глаз по смертной, коротко и сдержанно кивнув в ответ, и застыл у небольшого узкого окна, закрывающего покои от мира витражом. Тот изображал нимфу, обращающуюся в тростник – хорошо знакомый кельту сюжет, слишком часто он видел его, и гречанка, время от времени изнывая от безделья, просветила «супруга» о том, откуда он взялся. Афтон пришел сюда  - разумеется – не чтобы освежить в памяти мозаику, он полагал застать здесь в этот час жену, но – очевидно как обычно – та опять ускользнула в непонятном направлении. Он мог бы заняться слежкой, но вместо этого вдруг склонил голову – через плечо опять останавливая на служанке тяжелый взгляд – и спросил безлико, безжизненно, точно механически:
- Куда направилась ваша госпожа?

Отредактировано Afton Volturi (6 июля, 2019г. 17:33:55)

+3

4

Жизнь стала спокойной. Подобное спокойствие для девушки, привыкшей к постоянной смене ритма, казалось болезненным застоем. Мир ощущался парализованным, застывшим, как стыла на лице маскарадная маска. Словно бы отсутствие постоянных изменений, потребности оглядываться назад сдерживало в руках трепещущую душу, неспособную жить в покое. Быть может, именно поэтому ее так тянуло в пьющим кровь, добавлявшим некоторое... Разнообразие в серые будни?
Ложь. Дни ее вовсе не были бесцветными и хмурыми. Свободное время бессчетно спускалось на длинные прогулки по городу, больше походившие на наматывание кругов, отдых в зеленых островках и саде при замке, раз уж о допуске за стены можно было забыть, и поглощением информации из библиотеки до того, что порой начинала болеть голова. Она еще тихо, не желая оставаться замеченной, тренировалась со стилетом, пусть и понимала, что тайн в этом замке (как и в любом другом, впрочем), быть не может. Была ли разница? Сиятельные – в прямом абсолютно смысле – господа едва ли видели в ее поведении большее, чем глупость, и забавную надежду защититься от ночного кошмара ножом. Катерина не искала защиты. Она всего лишь любила ножи.
Венецианец либо любит оружие, либо мертв. Ей так говорил когда-то безумно давно отец. По-настоящему поняла она его слова гораздо-гораздо позже.
Последние дни были заняты и другими делами. Узнав вдруг, сколько же трудов за долгие времена было написано на греческом, девушка просто не могла не попытаться заглянуть за завесу тайны. Учила она теперь дни на пролет, копаясь в книгах и выискивая закономерности за неимением учителя. Без наставника дело протекало... Дурно. Катерина никогда не задумывалась, насколько это сложно – изучать что-то без знаний и руководства знающего, а потому теперь лишь силилась не взорваться от десятков, сотен неудач. Стоило признать, это тоже приятно окрашивало будни, пусть и не всегда в приятные цвета.
По окончанию мучений она рассчитывала на катарсис. Еще один новый термин во все расширяющемся словарном запасе.
Легкая тряпка прошлась по поверхности, придав той блеска. Чармион ей, пожалуй, нравилась. Венецианка не пыталась снискать от той особого расположения, или, упаси господи, любви, здраво полагая – помня! – что прислуге с господами гораздо правильнее выдерживать ровные отношения. Ей нравилась ее стать, совершенно особенная, необъяснимая, и девушки до жара в теле хотелось знать о жизни, что та прожила, о думах ее, возможно, но... Она не старалась понравиться, а потому разговора с холодной женщиной ожидать не приходилось. Катерине виделось правильным идеально выполнять порученную работу – не больше, но и не меньше.
Появление Афтона, еще более молчаливого, чем его супруга, и гораздо более нелюдимого, было неожиданно, но не пугало. В конце концов, был ли смысл бояться? Убьют – так убьют. Не в силах повлиять на настроение бессмертных, предугадать его, девушка, в остальном, делала все, чтобы не вызывать гнев. Умению ловко уворачивать шею она научилась задолго до попадания в замок.
Мешало вот только любопытство. Оно горело, пылало в глазах корицей, раскаленной на сковороде, и, если присмотреться, можно было заметить, как в ставшей яркой радужке подпрыгивали некрупные зерна.
Она прятала страх. Но даже не собиралась скрывать интерес.
Голос мужчины безжизненный, бесцветный. Катерине порой казалось, что в отсутствии жены он и не жил вовсе, с каждым часом в разлуке становясь все мертвее. Куда уж, казалось бы? И взгляд-то мрачный, суровый... Горький?
– Я не застала ее, синьор. Но, если позволите, могу попросить прислугу разыскать госпожу Чармион?
Венецианка поймала себя на мысли, на желании чисто по-женски уложить голову эту, полную дурных совершенно мыслей (ведь именно в такие моменты у мужчин бывало подобное выражение глаз), на колени. Право слово, откуда столько тяжести и угрюмости в жизни, что со стороны казалась преисполненной легкости бытия.

+3

5

Много веков назад кельты поклонялись своим богам. Просили у них урожая, семьи, детей, удачи в бою, выздоровления от ран или болезни. Молодые просили глупо, импульсивно мелочей, которыми занято юное сердце. Старики были мудрее и не обращали взор к идолам понапрасну. Но боги всегда были слишком далеко от людей, и вся их сила была лишь в том, что надежда на отклик наполняла смертные сердца. Выживать приходилось самим.
С ранних лет мальчик по имени Афтон усвоил важный урок – чтобы выжить, нужно быть зверем в большей степени, потому что человек в погоне за возвышением забывает все, что дала ему природа. Осязание, обоняние, вкус, слух, зрение и… чутье. Оно есть у каждого зверя, но не каждый человек умеет слышать голос своих демонов, нашептывающих то, что признавать не хочется.
До того, как стать вампиром, он прожил долгую жизнь для своих соплеменников того века. Ему было тридцать три года, среди воинов племени уже глубокая зрелость, и опыт за плечами вызывал у более молодых почтение и трепет. За опыт надо платить, и поджарое тело при жизни было располосовано шрамами, каждый из которых кельт получал вместе с жизненно важным уроком….
Он слушал тишину в комнате, в которой ощущалось биение сердца, дыхание, в ритме которого отражались эмоции, наполняющие девушку. Мужчина коротко усмехнулся- пытаясь представить себе - осознает ли она, что не только смертные смотрят на бессмертных с любопытством, как на ядовитый, но чертовски привлекательный цветок. Бессмертные тоже смотрели друг на друга по разному. Чармион – чаще всего – была древней греческой чашей для восхищения, которое принимала охотно и даже кокетливо, чем изводила молчаливого супруга до приступов неистового желания вцепиться клыками в ближайший каменный столб – поскольку в объект её игрищ вцепляться было запрещено. Вампиры редко менялись чертами натуры, сколько не жили, умея адаптироваться, внутри они чаще всего застывали тем образом, каким умерли. Чарм была гречанкой, гетерой высочайшего класса, её воспевали и восхваляли – Афтон иногда гонял пыль средь древних свитков и даже находил работы древних греков, в которых встречал имя Чармион Феспийской – и эта привычка в ней никуда не делась и за два с лишним тысячелетия. Он к своему сожалению был плодом иной культуры – более дикой, воинственной и намного менее возвышенной – и ничего столь благородного предоставить из себя не мог, выжженная памятью по венам кровь требовала иных действий, но гнев приходилось обуздывать. Аро ценил Чармион и потакал её капризам как умелый итальянский соблазнитель-виртуоз, но Чармион лишь терпела супруга. Не страшно было прогневать Аро, он бы возненавидел, но отложил кару в угоду гречанке. Страшно было разозлить её саму, ибо тогда ничто не спасет от расправы Вольтури, но – насмешка умерших богов над все еще живущим кельтом – расправа от рук вампиров, когда то страшившая и призывавшая одиночку к осторожности, теперь не значила для Афтона ничего. Лишись он жены, не стал бы ни бежать, ни сопротивляться.
- Нет нужды, - обдумав все же предложенное служанкой, отрицательно качнул головой вампир. Почти пурпурные с багряными прожилками глаза сначала вновь уставились на витраж. В отсутствии посторонних он скорее всего сейчас бы прошелся по комнате, водя острым носом в поисках наиболее явной концентрации аромата – вещи, которую Чармион брала в руки последней – потом уселся бы подле, сцепив руки вокруг колен и скрестив лодыжки, и так бы сидел очень долго, из под полуприкрытых ресниц меланхолично созерцая избранный объект, пока знакомый запах полностью бы не истончился… если гречанка не явилась бы раньше. Но выгонять прислугу, занятую работой, Афтон счел глупым. К тому же он был в расслабленном уязвимом состоянии духа, ему показалось, что общество смертной даже приятно. И развернулся….
Вампиры могут быть очень быстрыми, и чаще всего их растекание дымкой в воздухе и появление рядом пугает. Но между ними было всего несколько метров, а пугать девушку ему не хотелось, и Афтон – что делал очень редко – с человеческой скоростью направился ближе к Катерине. Кажется, так звали эту. Приблизились достаточно, чтоб её запах обрел мощную, насыщенную концентрацию в двадцати сантиметрах от юного живого тела, кельт провел забавным со стороны движением лицом вдоль её лица, не моргая и не отводя взгляда, точно лесной хищник – принюхивающийся к странной вещице, стоит ли её кусать.
- Катерина? Не так ли, ты Катерина? – безжизненный голос приобрел некую легкую окраску, похожую на внезапный всплеск каких-то чувств. – Скажи мне, Катерина, что тебя держит здесь? – вампир наклонился к ней так, что внимательные и вблизи в тени цвета спелой черешни глаза казались бездонными, но живыми.

+4

6

Карие глаза внимательно следили за бессмертным, жизни в котором было не больше, чем в его супруге. Ей казалось, – и, право, неспроста! – что жизнь из них вытекает с каждым прожитом годом, но утверждать голословно Катерина не была готова. Она наблюдала, насколько то было возможно, и, на свою беду, наверное, искала возможности если не пообщаться, то столкнуться с каждым. Хладные являли собой нечто удивительное не только с точки зрения образа жизни, но и каждой отдельной личности. Ощущение, что она наблюдала за запущенным экспериментом, повлиять на который уже не будет возможности, девушку никак не отпускало. С подобной страстью наблюдают серые кардиналы за пущенными в общество изменениями. У самой Катерины не было ни власти, ни способности хоть как-то изменить происходящее, но она могла смотреть, и это оставалось самым важным. За Афтона она взглядом не цеплялась, не пыталась пронзить его, наблюдая осторожно, и, пожалуй, действительно не желая нарушить его покоя. Супруг ее сиятельной госпожи казался одним из тех людей, что не приемлют чужого общества и всеми силами пытаются его избегать. Катерина боялась... Спугнуть? Она и не рассчитывала, что он заговорит с ней, понимая, что от него это было бы сродни чуду. Говорил ли Афтон больше двух слов кому-то кроме своей жены?
Стеклянный взгляд, зацепившийся за витражное окно, не моргал и не дышал. Мужчина молчал долго, погрузив комнаты в звенящую тишину, и, заговорив, будто вдруг ожил. Словно вся его литая фигура, вырезанная из камня искусными мастерами, напиталась душой с дозволения небесных сил. Он подошел близко, очень близко! Так, что упало нутро, замерло от благоговейного страха, перекрытого заинтересованным, восторженным каким-то ожиданием. Катерина наблюдала, как совершенное лицо оказалось прямой перед ней – мужчине, высокому, жилистому, пришлось наклониться, – и, дыша чаще и глубже от восхищения, смотрела за глазами его, налитыми темным, древним вином. Так коты обнюхивали гостей дома.
Распахнутые ресницы ее не отбрасывали тени на искрящуюся радужку. Девушка опустилась в реверансе медленно, плавно, с осторожностью будто прикоснувшись подбородком к груди, и столь же медленно поднялась, возвращаясь к невыразимо близкой дистанции к чужому лицу. Глаза, сияющие спокойным, умиротворенным интересом, не шли в разрез с лаской, не сочившейся, но тонко играющей на хрупких чертах лица.
– Да, синьор Афтон, – в его голосе, глубоком и певучем, до того хрустевшим сухой листвой и костями мертвых птиц, вдруг появились краски. Так ярчает белый холст, пролей на него хоть серую цвет: на фоне общей безжизненности мутные капли кажутся ослепительными. Сердце пропустило удар. Он был чертовски занятным! Катерина с трудом удерживалась от того, чтобы не утонуть в его глазах, оказавшихся еще к ней ближе. Получалось не то что с трудом – не получалось вовсе. Она решила играть на честность. – Отсутствие возможности уйти живой, – в ней не появилось смертельной серьезности. Разговор, довольно откровенный, в общем-то, звучал светской болтовней. – А кроме того – любопытство. Вы интересные, – девушка кивнула, не то извиняясь, не то соглашаясь с собственными же словами. – Очень интересные, – уголки губ ее дрогнули в улыбке, и улыбалась она своим же мыслям. – Полагаю, синьор, про интерес к вашему дару говорить не стоит? Этим болен каждый из прислуги, – голос ее струился водой. – За вами интересно наблюдать, – венецианка моргнула невпопад, – и знания, которыми владеете вы и весь ваш замок, невозможно переоценить.
Катерина смотрела теперь еще внимательнее, осознавая, что за большинство из сказанного ей можно свернуть шею. Она отчего-то чувствовала – не оскорбила. Ощущала и иное: задеть чувства Афтона – задача из разряда невыполнимых.
А ей все еще хотелось запустить пальцы в густые рыжеватые кудри... Она помнила – чистый шелк.

+3

7

Вампир еще какое то время молча смотрел на девушку, но – когда на лоб свалились несколько прядей – недовольно дернул уголком губ и выпрямился. Размашистым жестом руки убрал их обратно в общую массу назад.
- Вряд ли тебе стоит бояться чего то в этом мире, пока ты интересна Чармион, девица, - правда, которую трудно исказить. Гречанка была звездой, бесценным изумрудом коллекции Аро, никто не смел ей перечить – если не желал нажить врага свирепого и беспощадного. И Афтон был глупцом тысячу лет назад, когда помышлял, что этой женщине нужна его защита.  Новая мода позволяла Чарм предстать во всей красе для всеобщего обожания и один её выход в свет на маскарад в миру людей обеспечивал гетере толпу обожателей, готовых убивать друг друга за один милостивый поцелуй – но в конце концов победитель находил не ласку чувственных губ, а холод острых клыков. Впрочем, как он успел понять, жена не любила быть быстрым убийцей. Привязывая особо полюбившуюся жертву к себе своими смертоносными чарами, она наслаждалась неделями и месяцами этим обществом, где ей с вожделенной дрожью сами подставляли любую вену на своем теле – лишь прикоснулась бы. Люди любили и обожали, гречанка играла в любовь, и вроде бы все были довольны, кроме самого Афтона – который ревниво находил в этом какое то извращение. Вот и Катерина – появившись – поначалу вызвала в нем такие же мысль. Новая жертва. Новая игрушка. Но удивился, когда понял, что девица бодра и весела, её кожа не усеяна следами зубов – Чармион не трогала итальянку. Новая игра? Человек в качестве милого питомца?
- Знания- иллюзия, их ценность лишь символична, - кельт перенятой от жены привычкой перескочил от одной темы на другую, задумчиво потерев пальцем подбородок. – Я видел, как Великий Александр углубился в Персию и как с поражением запнулся о слоновьи племена. Видел, как Рим расцвел и поглотил Аттику.  И как он пал, я тоже видел, сминаемый полчищем гуннов. Тысячи древних свитков горели, когда фанатики во славу Единого Бога жгли библиотеки Александрии, и знания, что были до дрожи ценны старым мудрецам, превращались в дым и пепел. А дикая конная орда с степей изничтожала все на своем пути, не видя пользы ни в древних статуях Лиссипа, ни в мудростях Аристотеля. – Афтон хрипло рассмеялся. – Разве слыша слово «кельт», девочка, не вспоминаешь ты витиеватые узоры? А я видел своими глазами времена, когда это слово приводило целые города в трепет и ужас, потому что не было для цивилизованных граждан – хранящих тягу к знаниям – ничего страшнее дня, когда полчище моих соплеменников рвалось в ворота. Я помню десятки мертвых народов и десятки мертвых языков слышали мои уши, и ни в том, ни в другом нет для меня никакой пользы. В конце концов, суть человеческая не изменится – в ней всегда важна лишь сила. Победители переписывают историю, не история – победителей.  Так что мой совет тебе, смертная – попроси у Чармион милости уйти. Пока ты еще юна и красива, сыщи себе достойного мужа, отбрось всю эту ересь и наслаждайся отпущенным тебе веком столько, сколько отмерят Боги.  Здесь ты в конце концов не найдешь ничего кроме смерти, – темные глаза сверкнули алым отблеском, и в широкой улыбке тонких губ отчетливо обнажились удлинившиеся клыки.  Порой в своих поисках гречанки он отключался от мира и его нюансов, забывая подолгу и питаться – и присутствие живой жизни так или иначе все равно напоминало пульсацией крови под кожей о том, что перед ним лишь человек.  Пища. Теплая, полезная. Вкусная пища. Тихое рычание вибрацией прокатилось по горлу, но вампир  - приоткрыв было рот и подобравшись – со вздохом клацнув зубами, захлопнул челюсти обратно. Отошел к кровати и с ленивой неохотой будто обрушился на нее всем своим весом, с размаху сев. Он в этой игре исключением не был, Чармион выдернет ему самолично все клыки, если как то посмеет помешать её эксперименту.  Стало быть, придется выползать за пределы Вольтерры на охоту….

+2

8

Бессмертный сильным жестом убрал упавшие на лоб рыжеватые пряди, зачесав их пальцами в остальную массу волос. Катерина слушала его с исключительной внимательностью, внимала каждому слову, сорвавшемуся с губ, каждой интонации в блеклом голосе. Она уже видела подобную манеру разговора. У его жены, конечно. Чармион, когда говорила, нередко сменяла темы, будто давая понять, что она здесь решает, она выбирает, о чем будет идти разговор. Афтон вел также, и девушке теперь до чертиков было интересно, чьей же была столь дурная привычка. Хотя, много ли было вариантов? Мужчина перенял от супруги, не иначе.
Она судорожно стыковала его слова с собственными знаниями, вложенными в нее учителями, вычитанными ранее или здесь, в огромной библиотеке замка. Бессмертный говорил на удивление много, и подобного монолога, длинного, долгого, Катерина совсем от него не ждала. Это было... Странно. Удивительно. И восхитительно. Точно выиграть в карты целое состояние, но еще лучше. И смех его, хриплый, как волчий лай, пробрал до мурашек, скрывшихся под тонкими рукавами. Девушка смотрела с нескрываемым восторгом, стараясь посчитать, сколь же долга была его жизнь. Сейчас, когда он говорил, а она старалась запомнить каждое слово, услышать каждый мимолетный обертон, вычислить не выходило.
– Я откажусь, если позволите, – желание успокоить его, пригладить волосы эти, исчезло. Теперь ей до сладкого предвкушения хотелось его ударить. Лицо не дрогнуло, но и изменчивости запаха тела не стоило упускать. Ей следовало объясниться до того, как он оборвет ей связь с легкими. – Я была замужем, и более не желаю, – речь ее дробилась на пункты столь ярко, что вызывала желание загибать пальцы. – И не стану довольствоваться тем, что отмерят мне боги. Или бог, – она взмахнула рукой, легко, невесомо, уже этим только жестом являя аристократическое происхождение. – Мои предки вздымали людей на деревья во славу Эзусу. Тому же богу, что поклонялись и вы когда-то. Тысячу лет назад и далее, когда не существовало еще республики, они рисовали те витиеватые узоры, – венецианка едва прищурилась. Незаметно для смертного, но отчетливого для бессмертного. В глазах ее жил огонь. – Вы говорите о силе, борьбе, но ждете, что я почему-то сдамся? – Она готова была ответить пылом на пыл. – Что я пойду веселить Чармион лживыми мольбами, выйду замуж и нарожаю отару отпрысков? – Тонкие пальцы вздрогнули. – Я откажусь, если позволите, – повторила девушка вновь. – Потому что смерть бывает разная, и ваша жизнь – тоже смерть своего рода. Потому что лучше я буду жить так, как хочу, и умру в юности, нежели в старости, жалея о прожитой жизни. Потому что желай я подобного – несколько лет назад отравила бы мужа, и дело с концом. – Дыхание ее стало частым, страстным. Так люди говорят о чем-то волнующем, так говорят творцы о созданных ими вещах. – Вы видели Александра Великого, расцвет Рима и то, как целые города дрожали в страхе перед одним лишь звуком, похожим на кельтский шаг. Я тоже хочу. Видеть историю, смотреть за развитием, и жить в том, как изменяется мир. – Венецианка дернула подбородком. – Вы прожили огромную жизнь, за один лишь рассказ о которой я готова отдать вам самое ценное, что имею на руках – свою жизнь. – И свела лопатки, являя ту породистость и стать, что присуща была лишь голубой крови. – Не отбирайте у меня попытку поймать за хвост удачу и прожить столько же. – Катерина замолчала, чтобы отдышаться и привести в норму голос. На самом деле, связки ее вовсе не устали, и дыхание сбилось едва-едва, но разве что-то мешало ей усилить собственный пыл? – Знания ценны для любопытного, – пушистые ресницы хлопнули, на мгновение скрыв за собой горящий взгляд. – Я – любопытная.
Ни его рычание, глубокое, насыщенное, ни обнажившиеся зубы не вызвали показного страха. Он бился где-то там, внутри, истерично и сильно, отчаянно пытаясь выломать ей хребет, но Катерина душила его, как нежеланное дитя. Страх ее для него станет поводом. Ее страх пробудит инстинкты, явления которых она не желала. Девушка прошла мимо него, открыла оставшиеся окна и отошла, вставая так, чтобы сквозняк не нес на бессмертного ее запах.
– Я могу окончить уборку позже, синьор, – глубокий кивок ее был сродни извинениям. Право, ей было почти стыдно, что ее запах стал причиной его неудобств.

+3

9

- Так вот значит чего ты хочешь, - вампир проигнорировал ее предложение, порожденное явной смесью чувств, что хорошо ощущалось в воздухе. Он уже вполне овладел собой, острые клыки скользнули обратно в десна, становясь обычной для человека длины. Исчез бесноватый блеск в глазах, сменившись размеренной теменью. – Вечной жизни, стало быть . – Афтон поерзал по покрывалу, роскошному бархату с ручной вышивкой, прежде чем вдруг взять и лечь на спину, заложив руки под голову, а ноги вытянуть, небрежно скрестив в голеностопном суставе. Уголки его губ загадочно приподнялись, но явной улыбки не было видно. – О, этот манящий соблазн! Человеческая жизнь так коротка, так скучно и презренна перед той, которой живут мне подобные. Не так ли, девица? Из тебя вышел бы красивый вампир… - прищурив глаза, мужчина оценивающе скользнул взглядом по всей фигуре, от головы до ног. – Не такой красивый, как Чармион. Впрочем, кто вообще способен затмить звезду Феспийского Храма Афродиты? – он как будто рассуждал вслух сам с собой, а не говорил с нею, но на самом деле вампир обращался именно к Катерине. – Однако, Корин ты бы затмила. Но бессмертие и его красота так же мнимы, как и заманчивы для тебе подобных. – Голос кельта звучал плавно, ровно, лишь иногда добавляя иронии или мягкости. – Хочешь, я открою тебе маленькую тайну, любопытная девочка? – вот теперь он улыбнулся, сомкнутыми губами. – Много-много лет назад, о, более чем тысячу, один кельт сидел у ворот римского города, истекая кровью от многочисленных ран . – Левая рука высвободилась из-за головы и временно затанцевала по телу, дотрагиваясь пальцами – Это были страшные, глубокие раны… здесь, здесь – пальцы коснулись рёбер слева, ниже сердца, потом справа, на уровне легкого, - здесь, - правая область подреберья, - здесь , - живот, на два пальца ниже пупка под одеждой. – Горизонт расплывался в его глазах мутным пятном, состоящим из серых и красных пятен, но все, чего мог он просить у богов, которым молился, это жизни. А чего еще просить умирающему, правда? Боги в тот день были в шутливом настроении и ниспослали к мужчине то, что он просил. Один римлянин в том городе был не такой, как все прочие. Он был холодным как мрамор и сверкающим как алмаз. И он решил, что будет забавным завести себе диковинную зверюшку, из дикого кельтского племени. Знаешь, девица, в чем ирония? Если бы тот кельт знал, каким образом боги намерены дать ему жить, он молил бы их о смерти. – Рука так и не вернулась под голову, покоилась расслабленной ладонью на животе, возле пояса. Длинные сильные пальцы, привыкшие к рукояти меча и кинжала, к жесткой коже конских поводьев и тяжелому труду, теперь не хранили и следа от былого, все стерлось. И мозоли, и шрамы. Афтон ненадолго замолчал, задумчиво глядя на свою ладонь, лежащую поверх тела, с яркой тоской в глазах. Он смотрел на нее так часто и все равно больше не узнавал в ней себя. Все, чем он гордился, каждый след от его побед или поражений, ставших уроком, от жизненного опыта и наивных ошибок детства, все стерлось, уничтожилось, ушло. Если бы он мог вернуться в тот день, зная свою судьбу, то не лгал девчонке – предпочел бы убить себя прежде, чем обратят. Вампир видел многое, но ничего из этого больше не доставляло ему удовольствия.
- Такова человеческая суть. Рваться к запретному, мечтать о непонятом, девица. Ты не была по мою сторону, но обратно не возвращаются. Нельзя попробовать и отказаться, коль не придется по вкусу, этот крест придется тащить до конца…. Ты боишься меня, Катерина? – он снова перевел взгляд темно-бордовых глаз прямо на её лицо, перестав улыбаться, вид мужчины стал серьезен и печален. – Подойди, ляг здесь, рядом со мной, если осмелишься. Прикоснись ко мне, если захочешь, и после скажи мне, девица – что ты чувствуешь?

+3

10

Большая часть бессмертных, с кем ей довелось уже встретиться, отличалась особыми манерами. Каждый из них был непохож на всех прочих, и характер сиял ярко, ярче солнца и звезд на безлунном ночном небе. Человеческие различия на подобном фоне казались малосущественными. Единственное, что объединяло их, помимо принадлежности к одному роду и избранности судьбой – повадки, свойственные старшим ветвям аристократических родов, уверенных в своем превосходстве и не имеющих и мысли его доказывать. Они вели себя почти изысканно, как и подобало членам королевского двора. Все – и стража, и, конечно, приближенные к правителям, и сами правители (как минимум один из них). Отличался, как понимала теперь Катерина, лишь Афтон. Он был... Обычным. Не отягощенным высоким воспитанием, той выправкой, похожей на дрессуру, которой муштровали аристократы наследников своего имени. Мужчина не был ни груб, ни неотесан, но являл собой простоту – не путать с глупостью! – на которую хотелось ответить, и, ответив, открыться. Венецианка, осознав теперь это в полной мере, плавно сняла с лица вписанную в привычную маску знатность, и черты, до того скованные многочисленными паттернами, преобразились, смягчились, будто став проще и легче. Скулы покинула кинжальная острота, и лик, обыкновенно похожий на венецианскую маску, задышал юностью и свежестью. Копирование чужих повадок было лучшим способом заслужить расположение: с бессмертными это работало тоже, но калькировать следовало осторожно. Не подражать, но быть.
Она хотела не вечной жизни. Она желала даров, что жизнь эта несла.
Катерина подумала несколько мгновений: а стоило ли поправлять? Впрочем, они ведь говорили?
– Я стремлюсь не к самому бессмертию, а тому, что оно дарует.
Мужчина недовольно будто заерзал по живому бархату вышитого покрывала, чтобы опрокинуться на спину, заложив руки и вытянув ноги. Будь она матроной, с губ обязательно сорвался бы возмущенный вздох. Девушка лишь улыбнулась, чуть хитро, и та же лукавость плескалась во взгляде. Он был забавным. В хорошем смысле.
Ему показать лапы или хвост? Тонкая шея наклонила голову чуть вбок, выдавая любопытство. Не вернуть оценивающий взгляд оказалось трудным. Катерина следовала за голосом его, ровным, в общем-то, но плавным, – так льется по телу молоко, – изредка баловавшим слух мягкими окрасами, и не понимала, слышит ли она слова, или только звук, влекущий, что пламя ночного мотылька. Он тоже может опалить ее крылья, пожрать живьем, как огонь пожирает плоть. Следовало держать дистанцию: позволить согреть, но не дать уничтожить.
И он, конечно, влюблен и любит, но остался прав. Чармион обладала особой, невероятной красотой. Той специфической смесью черт, что в совокупности влекла и будоражила, ставила на колени и распаляла на подвиги. Ее красота не была обыденной, клишированной, и оттого пробуждала интерес, желание смотреть и рассматривать, не отрывая взгляда. Женщина никогда не говорила подобного, но Катерина знала наверняка: при жизни за нее убивали, и глотки друг другу драли зубами еще смертные мужи. И если бы только мужи... Другая названная им бессмертная ей знакома не была, и, на самом деле, имя ее она слышала всего лишь раз. Делать выводы было неразумно, но вот спросить... Стоило обдумать.
Кивок был ответом на вопрос.
Он рассказывал свою историю! Девушка едва дышала, слушая плавный его рассказ, следя за рукой, за танцующими по телу пальцами, точно помнившими глубину ран и положение их. Она почти видела его, едва живого, умытого кровью, – своей и чужой! – отчаянно хватающегося за жизнь, и жизнь его, по крупицам покидающую истерзанное тело. Вот только с выводом она была несогласна. Каждому, конечно же, свое, и он мог жалеть о каждом прожитом веке. Вопрос в ином: отчего не исправил ситуацию?
– Даже вы не можете быть абсолютно бессмертными, – в конце концов, умирали даже боги. – Если тому кельту так не нравится текущая жизнь, разве не волен он от нее отказаться? – Она задумалась, спрятав глаза за тенью ресниц. – У ваших слов есть право на существование. Такое же, как и у иных. Мне не кажется, что все из вас так относятся к собственному существованию, к ипостаси, что была дарована. Каждый сам дает оценку этому дару, разве нет? Я точно знаю некоторых из ваших... Сородичей, кто бессмертием наслаждается, и не променял бы его на человеческую жизнь.
Улыбка с лица Афтона сползла, не оставив и следа. Глубокая печаль в его глазах зияла мрачной пустотой: такая бывает у потерявших все в один миг, утративших смысл жизни и стимул к ней.
Но у него ведь была Чармион?.. Его к ней любовь была очевидна.
Девушка улыбнулась, и это была первая улыбка, созданная для него одного.
– Да, – просто призналась она, – и нет. Вы пробуждаете инстинктивный страх, страх жертвы пред хищником, но с ним можно, – и нужно, – справиться. Выкорчевать невозможно, заставить замолчать – реально. Он туп, и в нем ни толики нет смысла. – В глазах ее сверкнула добрая хитрость. Вспыхнула и погасла, как падающая по небосводу звезда. – Вы, как отдельно взятая личность, страха не вызываете. Здравые опасения – да, но не страх, впрочем, – лицо ее выражало невесомое веселье, – я бракованная, и страха во мне не вызывает ни один из вас.
Ей бы отказаться. Она ведь минутой назад намеревалась держаться подальше от него, скрытного, непредсказуемого, удивительно непохожего на всех прочих в том, что их объединяло, но подобные предложения поступали непозволительно редко, – никогда до этого! – чтобы их упускать. Катерина наклонила набок голову, прищурилась слегка, став похожей на приценивающуюся кошку, еще не решившую, потянет ли она подобный прыжок, и шагнула вперед, отбросив любые сомнения. Обувь осталась на полу: девушка забралась на кровать с ногами, подогнув под себя босые стопы, и села совсем рядом – столь близко, что прикосновению колен к чужому телу мешала лишь слоистая ткань простого, но красивого платья. За привычно длинными рукавами, так несвойственными стремительной моде и итальянской жаре, страшных шрамов не увидать. Протянутая в осторожном жесте ладонь не дрогнула и не задрожала. Опустилась на грудь, там, где кожу скрывала одежда – кончиками пальцев, почти бережно, точно боясь сломать, и поднялась к горлу. Афтон отличался на вид от некоторых из хладных. Глаза его были темнее, а кожа казалась тоньше. Еще не напоминала старый, изъеденный временем пергамент, как у Аро или Чармион, но, казалось, к тому стремилась. На ощупь же различий было немного. Крепче, чем кажется на первый взгляд, гораздо-гораздо крепче, и шершавости, свойственной коже людей, не ощутить. Не было знакомого рисунка, как у сшитых в полотно лоскутов, как не было и тепла. Гладкость и холодность напоминала змей. Катерине все чудилось, что они, как и ползучие гады, принимали температуру окружающего мира, становясь холоднее, ежели холодал воздух, и горячее, когда припекало солнце. А еще... Он сверкал. Пальцы все-таки задрожали. Свет этот искрился, сиял и переливался, как пыль драгоценных камней. Она и не заметила, как касания ее стали менее легкими и аккуратными, а руки ушли от горла, сместившись на лицо и волосы. В глазах ее застыло то любопытство, свойственное ученым и испытателям, алхимикам, следящим за реакцией веществ. Девушка и за руку его ухватилась, отмечая отсутствие мозолей и шрамов.
– Идеальность, – она замолчала и подняла ладонь, останавливая любые слова. – Это не комплимент. Вы приторно идеальны, совершенны, и вблизи та привлекательность, что влечет нас, меркнет. Неживая красота, – брови дернулись к переносице. – Симметрия, как у мертвых. Холод, как у змей. – Катерина сложила руки на мужской груди – друг на друга, как сидели породистые кошки. – Или вы имели ввиду что-то другое?
Так близко она еще никогда не была. Восторженное сердце скакало в галопом.

+3

11

Мы тоже умираем, что правда, то правда, - кровать прогнулась еще больше, когда юное создание в рабочем платье забралось на нее. На короткий миг Афтону даже подумалось, какая была бы картина для Чармион – войди та в эту минуту – но тут же отбросил подобные фантазии. Феспийка была непрошибаема. Никакая ревность, никакой страх, страсть или гнев не меняли её безразличного лица. Ему казалось порой, что эти рубиновые глаза видели абсолютно все что можно увидеть в этом мире, и ничто не способно больше вызвать в них эмоцию, которой бы Чарм не желала сама. Если задуматься – так ли он любил её? Нет. Неверно. Стоит спросить – любил ли он её? Или это чувство было застарелой потребностью язычника поклоняться могущественному божеству. Ей можно было молиться, гречанка для этого подходила идеально со своей бездушной, властной натурой, которая находилась выше всего что мог предложить ей мир. И Афтон – естественно – тоже. По крайней мере, иногда на это было очень похоже – как последний жрец у алтаря забытого храма.
Запах и тепло. Они наполнили пространство вокруг – слишком близко – и в то время, как сам вампир лежал на постели как фарфоровая кукла, пока живые девичьи руки касались его. Она трогала не из тяги, из детского любопытства. В этих касаниях не было иных чувств, ни вожделения, ни влюбленного трепета. Много лет назад его – впрочем – это вообще не обеспокоило, тогда женщин редко спрашивали о взаимности. Но сейчас он просто лежал – даже закрыл глаза, чтобы кровожадный проблеск в них не стал причиной паники смертной – и предоставлял ей обещанную возможность утолять свою жажду.
- Я родился и вырос, Катерина, - не открывая глаз, произносил вампир едва шевеля губами, чтобы обостренный край зубов не так бросался к взору, - в те времена, когда жизнь людей была намного тягостнее, чем теперь ваша. Выживание было трудом, и потому слабые, безвольные, легко сдающиеся под натиском невзгод умирали рано. Все умирали рано… впрочем. Такое было время. Мне же, - пальцы добрались до лица и волос и потребовалось определенное терпение, чтобы не дернуться. Ни в жизни, ни в смерти Афтон не был фанатом пустых прикосновений к себе. – Исполнилось тридцать три года, когда пришел день моей смерти, девица. Я был немолод уже… . – он замолчал. Теперь девушка взялась за его руку, и кельт открыл глаза, но опустил веки ниже и так наблюдал за реакцией в её профиле.  Совсем молодая, но уже не такая невинная как дитя. В эту эпоху люди отдавали своих дочерей в брачный союз рано, подчас и в двенадцать лет. Хотя в его времена семнадцать уже считалось замужнею порой, временем спешного пристроя дев – те должны были успеть нарожать много сыновей, прежде чем их оставят силы и здоровье.
Афтон так долго молчал, словно закончил мысль, позволив в эту паузу девице озвучить новый поток своих, ставших ответом на его вопрос. Хотя вампир спрашивал не совсем оное- как поняла она – он принял эти сведения, изредка кивая.
- В первое время моя идеальность как ты говоришь рождала во мне благоговейные чувства, Катерина. Я трепетал от того, как прекрасны мои черты, как сияет моя кожа и сколько силы и скорости теперь в моих мышцах. Опьяненный жаждой мести обидчикам моего отряда, я упивался кровью врага – способный в одиночку вырезать за ночь небольшой городок. Внушая страх. Страх…. Этот аромат наполнял воздух, и я наслаждался им, ибо никогда прежде – хоть и был опытным воином – не обладал таким могуществом. Мой создатель не сразу проник в мои помыслы, его не испугала тяга новорождённого к убийствам…. Но потом. Подобные мне упиваются не бессмертием, но своей властью. Возможностью держать в руках чужие жизни и судьбы из века в век. Я же был воином, девица, власть меня не прельщала. А все то, что прельщало, утратило – как позже я прозрел – свою прелесть. Вино не радовало и не пьянило. Изысканные блюда не имели даже вкуса. Дорогие одежды, украшения – смысла. Самые прекрасные блудницы Рима больше не щекотали моей страсти, но пробуждали только голод. – Афтон хмыкнул. – Гастрономическую страсть, можно сказать иначе. Когда ярость моя выплеснулась, образовавшуюся пустоту ощущалась потребность чем-то заполнить. И поначалу я – как ты сейчас – воспылал азартом знаний. Путешествовал, хватал их жадно, ненасытно. Потом постиг и их иллюзию, пресытился. Дар мой стал для меня лишь обыденностью тоже. – Рука поднялась, вдруг опустившись девушке на плечо, потом скользнула выше, обняв пальцами затылочную часть шеи под гущей волос и потянув Катерину на себя так, чтобы заставить или сильно наклониться, или вовсе лечь рядом, к самому плечу кельта или на него. – И вот тогда, юная леди, я начал постигать то, что знаю теперь. Пустоту. Холод. Тлен. Мне достало с лихвой всего пятисот лет, чтобы досыта упиться всем, что может дать это бессмертие, и перенасытиться до отвращения. Мне захотелось пуще жизни просто ощутить вкус вина и захмелеть шально. Захотелось вкусить яств и утомленно вздремнуть. Захотелось страстно целовать женщин без желания их убить. Но все – это – больше не было мне доступно. И тогда я захотел умереть. Но привычка прежней жизни – выжить назло всему миру – оказалась сильна или я в плане смерти оказался трусом. Убить себя я не мог. Проиграть кому-то специально было позором, а более умелых бойцов я не встречал. И я ушел одиночкой бродить по миру и проживать года как часы, мечтая, что когда-то встречу того, кто убьет меня в схватке, потому что будет быстрее. Хитрее. Сильнее. И таковых не нашел – зато нашел Чармион. Служба ей наполняет бессмертие какой то пользой…. А чем наполнишь его ты?

+3

12

Ничего не мешало прикасаться и слушать разом. Не мешал и мужчина. Он лишь говорил, продолжал рассказывать свою историю, лениво наблюдая за движениями пальцев назойливой смертной. Катерине все казалось, что, еще чуть-чуть, и терпение его обязательно иссякнет, а она сможет наблюдать собственные руки отдельно от тела. Недолго, конечно. Скоро пришел бы болевой шок, забрал бы остатки разума. Потом иссякла бы кровь, обильно сочащаяся из разорванной плоти. Но Афтон проявлял удивительное снисхождение, потакая чужим порывам и чужому же любопытству, становившемуся тем сильнее, чем больше обладательнице его позволялось. Пожалуй, после сегодняшней встречи она отдохнет пару дней и обязательно постарается не встречаться с бессмертными, чтобы не выкинуть от обострившейся наглости слов или действий, что доведут ее до плахи. Далеко не каждый проявит подобную терпимость, и забывать об этом не следовало.
Афтон казался жестким, как камень, и гладким, как он же. Даже борода, в которую венецианка не преминула запустить пальцы, оказалась мягкой, нежной наощупь настолько, что казался грубым шелк. После подобной мягкости собственные волосы покажутся невыразимо жесткими и сухими. Катерина уже машинально вспоминала сотни выученных ей масок для красоты волос. И ей, конечно, никогда не добиться подобной деликатности, но женская натура не успокоится, если она не попытается. Право называться женщиной приходило вместе с недовольством внешностью и извечными попытками сделать ее лучше.
Слова его вызывали отклик в сочащейся желчью душе. В глазах ее – ликование, и с предвкушением билось сердце. Она нутром ощущала чувства, что он описывал, и страстно желала испытать их сама. Власть. Могущество. Кровь и страх. Нужно быть совершенно святым человеком, чтобы не возжелать подобного себе. Ей тоже было над кем учинить расправу. И крови этой она хотела пуще, чем бессмертные – любой иной. Катерина была не кровожадной, но мстительной, и мести этой жаждала бесконечно сильно. Сама, своими собственными руками, а иначе – давно влюбила бы в себя идиота, что принес бы ей все головы мира.
Чужая рука легла на ее плечо, и вот сейчас казалось – сорвет ткань, разденет из одной лишь забавы. Она уже о подобном слышала – так поступили с другой девочкой служанкой, и та, стесняясь наготы, бежала через целый замок в смертное крыло. Катерина не боялась обнаженного тела, как понимала и другое – возбуждение она не вызовет. В конце концов, едва ли кто-то из них впервые увидит женское тело. Она... Не стеснялась, но чуралась иного. Шрамов, украшавших кожу дюйм за дюймом. Удары, порезы, следы, как от клейма... Ее длинные рукава интересовали людей, но бессмертным, благо, никогда не было до них дела.
Она играла простоту – и с губ сорвался короткий вздох облегчения, когда мужские пальцы добрались до ее волос и принудили наклониться. Кто она такая, чтобы отказывать? Катерина улеглась на плечо бессмертного, недолго поерзав, пытаясь устроиться поудобнее. Он действительно был... Жестким, и лежать на нем – что на мраморном полу. Венецианка, впрочем, любила жесткие постели, и на рельефном человеческом теле быстро нашла комфортную выемку. Обнаглев совершенно, она и руку положила ему на грудь в полуобъятии. Находясь так близко к коже, видя ее, ощущая лицом, мысли были лишь об одном.
Горячее ее дыхание опалило холодную кожу.
Ему в тягость была жизнь, но умереть он не мог тоже. Восхитительная ирония. Выжить назло миру. Чувство, знакомое ей донельзя. Она, кажется, понимала его, но ее, такую молодую и юную, жизнь еще находила, чем удивить. Например, забросила ее в замок, полный оживших сказок, которыми пугали непослушных детей. Или вот сейчас, когда она лежала на груди одной из таких сказок, невесомо барабаня пальцами по ткани одежд. Скучать было некогда, да и, право, просто непозволительно.
– Сложный вопрос, – Катерина немного извернулась, смотря теперь и на него (на шею его, если точнее), и в изысканный потолок. – Вы не спите, у вас должно иначе тянуться время. Дни, наверное, невозможно длинные поначалу, да? – Ей никогда не хотелось избавиться от потребности ко сну. Понимала – занять ожесточенно долгие часы будет просто нечем. Сон людской – людское благо. – Первым делом выучила бы греческий, – тихий-тихий смешок. – На нем отвратительно много литературы, и он совершенно непохож на знакомые мне языки. К тому же, – огорчение в голосе, – материалов, подходящих для изучения, непозволительно мало. Все сгорело вместе с Византией? – Задумчивость была натуральной. – А потом... Не знаю. Вполне ведь может оказаться, что все кажущееся мне важным и существенным сейчас с перерождением утратит всякий смысл, и, напротив, станет важным то, о чем сейчас я даже не задумываюсь...
Девушка повернулась обратно. Долго думала о сказанных и словах, о фразах, кинутых впроброс, и смотрела на бледную, истончающуюся словно кожу, вдыхала запах, полно ощущавшийся только теперь. Все это казалось сюрреалистичным: дыхни неосторожно – рассеется неверным дымом, рассыпется, что карточный домик. Столь многое было интересным! Катерина все же оторвала голову от мужского плеча, медленно, нехотя будто, и приподнялась на руке, все также лежащей на его груди.
– А какой у вас дар? – Талант, надоевший ему, мог стать помощью ей. Принципы работы она понимала пока с трудом. – И... – Венецианка повела губами, раздумывая, стоит ли говорить. Лицо ее сейчас было гораздо более живым, чем даже наедине с собой. Афтон плевать хотел на манеры – и ей стоило тоже. Глубокий вдох, осторожный тон и лисья лукавость – наглая, но осмотрительная. Лисы всегда берегут свои хвосты. – Можно я вас лизну?
В глазах цвета раскаленной корицы жило жаркое пламя.

+1


Вы здесь » Twilight saga: А Modern Myth » Личные эпизоды » Овцы и волки


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2019 «QuadroSystems» LLC