Мы рады приветствовать вас на форуме, посвящённом продолжению романа «Сумерки» С. Майер. Основной сюжет развивается в Чикаго, Вольтерре и на Аляске.
Рейтинг: NC-17 • cистема: эпизодическая
Время: осень 2019 года
demetri x constantine
Бессмертная обратила внимание, что её темноволосая знакомая на разные вопросы отвечала по-разному. В этот раз она не была многословна. Хоть ответы её и были прямы, но в то же время казалось, что они виляют, словно доркас, скрывающаяся от хищника. В том, что она говорила и как она это делала, чувствовалось многое — честность, осторожность, выдержанная годами. И слушать её было интересно, как рассказ с открытым концом.читать далее
Сюжет Правила проекта Шаблон анкеты Список персонажей Занятые внешности Информационный раздел

Twilight saga: А Modern Myth

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Twilight saga: А Modern Myth » Личные эпизоды » Si vis vincere, disce pati


Si vis vincere, disce pati

Сообщений 1 страница 9 из 9

1

Si vis vincere, disce pati
Никогда не теряй терпения — это последний ключ, отпирающий двери.
24 августа 1666 | подземелья Вольтерры — территория Италии | Деметрий Вольтури, Катерина Корсини

http://sh.uploads.ru/1oD9a.gif

https://i.gifer.com/UfT6.gif

О терпении и несдержанности.
Оформила Катерина

+2

2

Деметрий был сволочью, но сволочью порядочной, и потому, давая обещания, он их исполнял. Весь вопрос заключался в том, как это происходило – как и всякий ромей, закон он ценил и любил, и потому всё зависело от точности формулировок. Обычно они оставались свободными достаточно, чтобы человек, решивший заключить с ним сделку, пожалел об этом. Впрочем, разве Деметрия можно было винить? Совесть его молчала, и не страдала честь… пусть даже, если бы совесть не молчала и страдала честь, то едва ли он изменил своё отношение.
Благородный по рождению, благородным дураком он не был.
Всё в мире имело свою цену.
Закат сегодня был особенно хорош. Алое, точно вызревшее яблоко, солнце опускалось за горизонт медленно и величественно, одаривая землю золотом: вот вспыхнул замок, и пламя зажглось в проёмах узких окон; вот куда более скудный дар света доставался кварталу за кварталом, чтобы не разогнать извечной тьмы подле городских стен. Ночь наступала мягко, и, казалось, что сумерки выползают из-под старых камней, из зёвов решёток и алебастровых катакомб.
Деметрий наблюдал за движением светила с дальней виллы, хозяева которой не последовали примеру соседей и коротали удушающее жаркие дни в пыли Флоренции. Он же, не занятый сейчас ничем, гулял и наслаждался одиночеством. Грядущий вечер обещал разрушить идиллию прошедших недель. Тонкие губы изогнулись в сучьей улыбке. Но разве он не предупреждал? Волчий смех, тихий и злой.
Что ж, настойчивых женщин он любил. А эта, знал он, не признает ошибки. Гордость не позволит. Пожалуй, и Деметрий в этом отдавал себе отчёт, в его действиях была мелочная месть – выхваченный из памяти осколок человеческого, принципы, что нашлись внезапно и вдруг, и надменность, которой он даже и не знал. В конце концов, ему просто забавно, что из всего их пёстрого общества Катерина выбрала его.
После памятного разговора и сделки, она искала с ним встречи, но неизбежно находила не его, а лишь тень запаха. След, по которому, безусловно могла бы и пройти… и нарушить их уговор. Деметрий не то, чтобы изводил её, скорее развлекался и наблюдал; ему было интересно, как долго она сможет сопротивляться. Катерина теперь бродила по подземному лабиринту – наверху, среди бессмертных и людей, ей, способной думать сейчас лишь о крови, быстро стало тесно.
Он проявит благодушие и расположение. Возможно, ей удастся оценить.
Скорее всего, нет.
В его глазах притаилось обманчиво-мягкое выражение.
Деметрий усмехнулся и, немного подумав, направился в сторону города. Он не слишком спешил и со стороны походил на припозднившегося путника, которого сумерки застали в дороге. Ему нравилась пора эта, иссушившая окрестные поля, и пронзительная чистота высокого неба; птицы не разливали звонких трелей, как это бывает весной, а дополняли вечерние тени.
Ночь была временем пьющих кровь.
Замок опустеет; его бессмертные обитатели расползались из тесной обители прочь, не всегда предпочитая одиночество. Они вернуться к утру, словно тени промелькнуть по улицам ещё сонного города, чтобы затаиться до следующего заката. Вечное движение.
Подземная паутина ходов пестрила отметинами запахов. Деметрий шёл, ведомый не запахом, но даром – не касался чужих следов, не цеплялся за них, сохраняя себя раздражающе явным. Катерина плутала в той же паутине, ушла глубоко, низко. Он дал ей почувствовать своё приближение, ощутить его – часть хорошего тона. Часть игры.
– Добрый вечер, Катерина, – голос хранил безупречную вежливость, был учтив и мягок. Мягким было и выражение глаз, сама фигура ищейки, казалось, выражала покладистость; в нём таился зверь, внимательно следивший за каждым её движением. Молодые опасны – не стоило об этом забывать. Излишняя самоуверенность – смерть. Простые правила выживания. – Надеюсь, моё общество не огорчит тебя?
Деметрий и улыбался мягко. Выжидал.
Их разделяло немногим больше одного броска.

+2

3

Нутро сгорало, точно от огня.
Катерина сидела на принесенной из замка подушке, не моргая и не дыша. Она и не шевелилась даже, уткнулась взглядом в стену, и лишь взгляд, пылающий, раздраженный, выдавал в ней жизнь. Но сама она казалось давным-давно мертвой. Дни шли... Несладко. Сначала было легко. Оказалось, что высидеть несколько дней наедине лишь с собой вполне реально, и что опыт был действительно нужным. Не то что бы она раньше не проводила подобных дней и ей когда-либо действительно требовалось общество, но теперь, в иной ипостаси, когда время текло совершенно по-другому, не занимать его общением или чтением казалось немыслимым. Но она училась, приспосабливалась, и вызывавшее в ней раньше стойкое непонимание в чужом поведении теперь принималось к себе. Она вот только закапризничала, принесла себе подушку, не желая испачкать красивое платье. Темно-зеленое, изящное, оно идеально сидело на хрупкой женской фигурке. Катерина влюбилась в него, едва-едва увидев, заставила швей сшить себе подобное же, и, раз за разом не удовлетворившись качеством, сшила сама. Швы бессмертной руки, изумительное единение тканей. Ей не хотелось ни изорвать его, ни испачкать, и поэтому на нем ни единого не было пятна. Белесый алебастр не коснулся ткани, не въелся в нити, не оставил отпечатка. Девушка походила на фарфоровую куклу: такая же прекрасная, такая же неживая.
Дни шли несладко.
Когда стало ясно, что терпеть больше не остается сил, что сидеть в четырех стенах – сущая пытка, какую впору применять к ведьмам и государственным изменникам, она попыталась найти ту единственную тварь, что могла составить ей компанию. И когда казалось, что он вот, рядом, и дрожало ощущение близости чужой плоти на кончиках обескровленных пальцев, вдруг выяснялось, что ублюдок радовал себя уличными прогулками. Она даже видела его как-то, стоя на крыше мрачного их замка, беспечно вышагивающего по узким проулкам, и тогда не взбесилась, но по истине восхитилась сучьей его натурой. Это, конечно, вовсе не отменило желания выжрать ему чайной ложечкой мозг. Она искала его и не находила, раз за разом, раз за разом. Знала – в том ни йоты нет иронии бытия. Он ведь видел каждого, любого мог отследить, и чем чаще она натыкалась на незримую границу, которой не смела перешагнуть, чем отчетливее понимала: случайности быть не могло. Пес от нее бегал! Чертова цепная зверюга нашла в себе право ее избегать! Она же уничтожит, уничтожит, уничтожит его!
Медленный, глубокий вдох. Ей, которой не нужен был воздух, оказывалось сложным жить без дыхания. Эмоциям не было места. Нельзя позволить сознанию потонуть в жажде, запутаться в рдяной паутине ярости. Поднимавшаяся перед глазами кровавая пелена застыла, подернулась недовольно и пошла рябью, чтобы опуститься к земле.
Искать себе занятие тоже оказалось бесполезным. Катерина пыталась читать, выжимая книгу за книгой, как пыталась и изучать, махом подтянув знания по медицине и выучив пару новых языков. Но все бесполезно. Ум не находил покоя, и стены все сжимались, давили, стягивали стальным обручем голову, принуждая пульсировать алую боль в висках. Ничего не помогало. Ей пришлось учиться замирать, как это делали другие, не думать ни о чем, не дышать, не моргать, лишь бы только не чувствовать бьющуюся, что птицу в клетке, боль. Она выгрызала череп, методично, упорно, словно бегущая от огня крыса, и не знала пощады.
Отказаться от слуха тоже удалось не сразу. Девушке казалось, что она слышит все: каждый шаг, каждый удар чужого сердца, и барабанные перепонки недовольно дрожали, натягивались все сильнее, грозясь разорвать уши. Катерина тогда жмурилась, сильно, некрасиво совсем – позволяла себе, находясь одна – и прятала голову меж колен, словно это хоть как-то могло помочь.
Глубокий вдох. Прервался: воздух застрял в глотке. Один короткий. Еще один. Она тянула носом, как гончая сука, не веруя собственным чувствам. Ей, отвергнувшей окружающий мир, все показалось игрой уставшего воображения. Взгляд не дрогнул, и легкие перестали расправляться. В конце концов, всего лишь шутка. Ей стоило привести в порядок ум, успокоить его, заставить мысли течь плавно или стоять вовсе, как вода в венецианских каналах.
Низкий, бархатный голос, обволакивающей своей мягкостью.
Не показалось.
Девушка подняла невидящий взгляд, мертвый, как акулы, и совершенно бесчувственный, и смотрела на гостя своего долгие, пронзительно долгие несколько секунд. Тени обволакивали статную мужскую фигуру, выделяли ее, выставляя на первый план. В ярких кровавых глазах зародилось чувство исключительно женской обиды. Совсем не той, что следовало испытывать в подобный момент.
Он от нее бегал!
Лишь потом – она и не заметила – вспыхнул желанием развернувшийся дар, ударил прицельно, напрямую, а не восходя, как было привычно, аурой, принудив мужчину замереть и не шевелиться, не двигать ни одним из двух десятков пальцев. Катерина и сама не знала, хотела подарить ему беспомощность, сродни той, что испытывала сама, или просто злилась. Она влетела в него стремительным вихрем, одним по-хищному точным броском пригвоздив ищейку к стене. Ладошки ударили по груди, чтобы ударить затем снова и снова.
– Ты от меня бегал! – В голосе ее ярости и обиды было пополам. Катерина и сама не понимала, злится она или всего лишь недовольна, что ребенок, не получивший сладкое. Он все-таки был восхитительной сукой. – Ты. От. Меня. Бегал! – Она чеканила слова, с каждым новым вновь и вновь ударяя ладонями по груди. В конце концов, пыл в глазах ее растаял, а сама она упёрлась в него лбом и зажмурилась, против воли утопая в чужом запахе. – Осёл.
Он все стоял, молчал, не шевелился, и тем только больше бесил ее. Злость, впрочем, быстро уступила место любопытству. Будто бы щелкнул механизм: с лица пропали все чувства, кроме детского какого-то любопытства. Катерина поднялась на носочки, опираясь на прижатые к мужской груди ладони, и провела носом по чужой щеке, снимая каждый оттенок незнакомого запаха. Странный. Странный-странный!
– Почему не поймал? – Ум переключился вновь, забыв все предыдущие мысли. – Ты же должен был меня за горло перехватить, – она мотнула головой, теряя последние остатки человечности. Улыбка ласковая, нежная даже, по-настоящему, а не как было принято, но звериная. – Почему? – Хрупкие пальчики встали на ногте, не обещая ни единой царапины.

+2

4

Деметрий слышал, как она дышала. Тонкая, как лезвие улыбка, мелькнула и тут же исчезла, не нарушая больше выражения холодной вежливости. Пожалуй, можно было сказать, что он приятно удивлён терпением, которое продемонстрировала Катерина. Алые глаза вспыхнули и погасли. О, она в ярости, знал он, и зла до так, что может позабыть об осторожности – Деметрий не слишком скрывал ни жажду одиночества, ни свои прогулки за стенами.
Звуки в подземельях расходились хорошо.
Её дыхание замерло, чтобы превратиться в серию коротких вдохов и выдохов – Катерина явно пробовала воздух на вкус, убеждаясь, что он действительно решил почтить её вниманием. Встретила же она его замерев, с глазами пустыми, как пересохшие колодца. Никаких эмоций или чувств. Деметрий чуть склонил голову, ожидая. Гнев? Обида? Или ярость, горячая, как раскалённые угли? Катерина была… любопытной.
Мгновения пронзительной тишины.
Всё-таки обида? Деметрий моргнул, чувствуя, как наливается силой каждое мышечное волокно, а после, собираясь уже сказать очередную вежливую колкость, понял вдруг, что не дышит тоже. Зрачок замер тоже, сузившись до игольного острия. Он попытался приказать себе вдохнуть – тщетно. Ни единого движения. Отказало безупречное каменное тело, не желая подчиняться разуму, забившемуся, словно крыса в раскалённой клетке. Вздыбились, взвыли инстинкты, а холодная, дрожащая ярость поднялась из самых глубин существа.
Как она посмела?!
Он бы оскалился, если бы мог, и не позволил ей приблизиться ни на шаг, вжал бы в пыльный каменный пол и держал бы до тех пор, пока она не взмолилась о пощаде. Ломать ей кость за костью вместе с волей, растянуть удовольствие это на долгие-долгие часы, чтобы не осталось сил сопротивляться или возражать ему. Она не сможет удерживать его вечно, и тогда… взгляд его сделался матовым. Мягким. В конце концов, в ней было благоразумие, а что до остального… мстить Деметрий любил и умел.
Катерина влетела в него, пришпилила к стене, отчего старая кладка трескливо заворчала, протестуя против подобного обращения. Она била его по груди, снова и снова, чем на миг заглушила стылую ярость – истинно женскую обиду, ту, что глубиной до самого сердца и что таяла, словно снег на весеннем солнце, Деметрий находил очаровательной, и, будь ситуация иной, с удовольствием подыграл бы.
Бегал?
Его глаза вспыхнули и тут же погасли. Он воспитывал, а ей следовало помнить – напомнить! – что не ему нужен был наставник. Не он пришёл искать помощи. Не его ждало тягостное обучение.
…только вот ему оставалось лишь смотреть. Впрочем, вёл ли он себя иначе, будь свободен? Деметрий в общении с разными женщинами овладел единственно верной тактикой – умел молчать и быть столь же разговорчивым, как дерево, выжидая, когда скажут за него. Тишина действовала на женщин подобно святой воде на демонов – сначала тебя проклинали, а после, растеряв пыл и силы, признавались во всех грехах разом. Стоило только подождать.
Он не шевелился и не дышал, не дрожал даже суженный зрачок, и весь вид Деметрия представлял собой этакое рафинированное безразличие вкупе с формальной, отдающей гнильцой на языке, вежливостью.
Катерина провела носом по его щеке, снимая запах, а Деметрий, наконец, смог моргнуть. Ей любопытно? Глаза его ожили, в них застыло рассеянное, растерянное даже выражение, ленивое. Он был не так молод, чтобы обнажать собственные чувства. Ярость взвилась змеёй.
Рассыпались невидимые путы.
Ровное дыхание. Улыбка самыми уголками губ.
Деметрий молчал ещё некоторое время, позволяя себе вновь ощутить тело, привыкнуть к нему, а воздух дрожать от последнего пытливого «почему». Катерина была очаровательна в своей юности, в дрожащем любопытстве и с блеском в выразительных глазах; наверное, не будь они теми, кто они есть и не живи в мире, не прощающем ошибок, Деметрий нашёл бы в себе каплю сострадания. Однако… она ведь хотела уроков? Что ж, это будет первым из них.
– Почему? – он говорил столь же мягко, как и смотрел, словно не желая спугнуть её ни единым неосторожным жестом или словом. Он осторожно накрыл ладонью хрупкие пальцы на своей груди. Невесомое прикосновение. – Были на то причины, – теперь во взгляде оттенок исключительно мужского лукавства, которое в мгновение сменилось лютой яростью, не оставившей в нём ничего человеческого.
Впрочем, успеть рассмотреть перемену Катерине бы не удалось при всём желании. Смазанное, слитное движением, и он прижал её, словно куклу, к стене и к себе, не давая ни малейшей возможности пошевелиться. Зубы щёлкнули, скользнули по коже, не оставив и следа – там, где когда-то билась на шее жилка. Пальцы на загривке сжались, ещё не ломая кости, но заставляя их захрустеть и предупреждая – двигаться нельзя.
– Осторожнее, Катерина, – язык скользнул по губам, почти коснулся кожи, – в мыслях и желаниях. Больше контроля и терпения, – объятие столь крепкое, что невозможно дышать. Он прикусил кожу на шее. Ни единого следа. Красивые вещи портить Деметрий не любил и, как бы не относился к продажному племени венецианцев, стоило отдать должное изысканной породе их дочери. – До сих пор тебе удавалось. Чем холоднее ум, тем дольше ты живёшь, – всё тем же мягким голосом, за которым таился оскал. Он держал её ещё несколько бесконечно долгих мгновений, чтобы после медленно, осторожно, словно была Катерина не бессмертной с каменной плотью, а фарфоровой статуэткой, разжать пальцы и отпустить.
Деметрий отступил на шаг. Смотрел внимательно, из-под полуопущенных ресниц.
– Не бегал, Катерина, – он опустился на подушку, наблюдая теперь за ней снизу вверх с выражением вежливого интереса, будто ничего и не произошло. – Наша жизнь, – радужка стала ярче – он моргнул, – одинока и проходит в тени. Особенно, когда ты молод, – уголки губ едва наметили улыбку. – К этому нужно привыкать, – он склонил голову и замолчал на некоторое время, слушая не себя даже, но дар, потянувшийся ко всем разом. – И раз я осёл, – улыбка веселее – право, это ему впору обижаться, что его обмерили столь низко, – и ты слишком на меня обижена, то не захочешь составить мне компанию и прогуляться за город?
…в каждом слове, в каждом взгляде и даже дыхании – подвох.
Ему ведь не нужно ничего делать. Совершенный разум – совершенная клетка.
Деметрий ведь не обещал, что с ним будет легко.

+2

5

Вся она – мягкая, ласковая, от макушки и до кончиков пальцев, упершихся в крепкую грудь. Приподнявшись на носочках, словно легкая, эфемерная танцовщица, девушка с любопытством, таким же мягким, нетребовательным, доверчиво будто заглядывала в чужие, куда более темные, чем ее собственные, глаза, находя в переливах радужки, что цветом в венозную кровь, отблеск частичек света, принесенных с поверхности, и рассеянную ленность, удивительно сочетавшуюся с исключительно мужским, сильным, как и сам мужчина, лукавством. Голос его, глубокий, бархатный, пел глухо, точно Деметрий не желал разрушить опустившуюся шалью тишину алебастровых подземелий, темных коридоров, выщербленных в породе. Все изменилось неожиданно и как-то вдруг. Не было повода уличить его во лжи, не было и изменений, видимых, отчетливых, указавших бы на опасность. И в ладони, накрывшей ее пальцы, в руке, на фоне которой ее собственные – обе! – казались невероятно маленькими, хрупкими, что дунь – рассыпятся, разлетятся по ветру, не виделось угрозы. Мягкость, тепло нагретого улицей тела, воздухом, что еще не успел остыть от яркого южного солнца. В эфирном касании – почти ласка.
Все изменилось внезапно и как-то вдруг. Она оказалась прижатой к стене сама. Не с той невесомостью, с какой удерживала его, но с силой, жившей в каждой мышце литого, поджарого тела. Катерина взрычала, оскалилась, не осознавая собственных чувств, ясно желая лишь одного. Выбраться, выбраться, выбраться! Она же сильнее! Она раздерет его зубами, живого, вывернет из суставов конечности, и будет смеяться, смеяться, смеяться! В рычании, густом, на которое не должно быть способно столь хрупкое тело, послышался отзвук серебра. Разорвет, она его разорвет!
Дернулась последний раз, беспомощно, как дергается на суше рыба, когда пальцы ухватили ее за загривок. Девушка не ощущала себя повисшим котенком, нет, понимала и разумом, и тем животным началом, что властвовало сейчас – двигаться нельзя. Тонкие косточки переломаются быстрее, чем она успеет вздохнуть. Щелкнули зубы – чужие, – и процарапали по изящной шее, там, где опаснее всего. Катерина не двигалась. Дышала только, и дыхание делило сознание на неравные осколки, отражения бессмертного, нависшего над ней. В одном посеребренном куске стекла – тот странный, незнакомый ей запах, что он принес на себе невесть откуда. На самом дне сознания, где за толщей воды не увидеть смысла, шел лихорадочный поиск возможных причин, объектов, что этот оттенок могли на нем оставить. В другом – тоже аромат, но весь. Тонкое переплетение уличных запахов, опущенных на его собственный ажурным платком. Он пах дубами и соснами, древесными смолами, темными, тягучими. Он пах, словно амаро, и его же вкус оседал на языке: горький аж до рвоты, травянистый, крепкий, но сладкий, слаще шоколада. Черный, как смоль, ликер, и такие же черные волосы. Пришпиленная к стене, Катерина на короткий миг превратилась в комок пульсирующего, бьющегося в клетке желания: ей до боли, но ноющих, стонущих мышц захотелось попробовать его волосы на вкус. В еще одном – та, дикая, разъяренная жажда вспороть ему брюхо и выпустить кишки. За то, что посмел – смел! – одуревший пес, удерживать ее, словно имел на то права. За то, что смел избегать, не появляться, приказывать, удерживать ее сейчас за шкирку, как безродную дворнягу, хотя единственной завшивевшей тварью был он сам. Дерзость ждала наказания, и она накажет, накажет его! Чтобы не думал даже повторять подобные ошибки. В самом мелком, четвертом осколке, что походил на сметенную в кучку серебряную пыль, теплело, наливалось жаром звериное желание позволить ему быть сильным, сдаться на милость, отдаться всей и до конца.
Жалостливо захрустели позвонки, а Катерина обиженно пыталась понять: за что он так? Она же ничего, совсем ничего ему не сделала. Не то детскую, не то чисто женскую обиду не снял почти коснувшийся шеи язык, но ту часть, что дрожала внутри нее от желания, раззадорил. Девушка никак не могла собрать разрозненные осколки сознания воедино. Да и, кажется, не особо пыталась. Собственное имя в чужих устах, и в ней, в таких разных ней находило оно совершенно разный отклик. Желаниях? Это не он был причиной ее удачи, но она сама? Отрезвился на мгновение ум, на краткий-краткий миг нашла себе место мысль о заслуженности подобного обращения. Она бы не потерпела тоже.
Объятия, в которых нечем дышать. Сильное, стальное тело, вжимающее в хрупкий камень и чужие зубы – опасные, смертельно-острые! – на собственной коже. Неясное рычание, ворчливое, из самых глубин утробы. Она желала разорвать его на части, вырвать, выбить к чертовой матери зубы, чтобы не смел ей угрожать. И просто желала – тоже. Мягкий, вкрадчивый голос, заставлял тварь внутри опасливо шипеть, скрывая трусливо поджатый хвост: она прямо перед своим носом видела изящное переплетение шрамов, украшавших чужую шею. И от него же та же скотина истекала, что дурная, течным соком. Катерина только не шевелилась. Дышала, снимала запахи, но не шевелилась.
Деметрий в конце концов отпустил ее, со странной, незнакомой ей доселе бережностью, осторожностью, какой удостаивается лучший фарфор. Мужчина опустился на ее подушку, но отчего-то не стал похожим на изласканного кота.
Привыкать.
Привыкать было сложнее всего.
– Полагаю, – после недолгой, потонувшей в тишине паузы, начала она, – мне стоит извиниться. – Катерина опустилась в реверансе, изящно подобрав темное, как ревень, платье, а следом и присела на стопы, совсем-совсем рядом, словно не желая находиться выше. – В конце концов, формулировка нашего соглашения была довольно... вольной, – улыбка-усмешка, мягкая, и в мягкости своей жестокая, – а мне, – и слова казались осторожными, точно выверенными, хотя на самом деле венецианка лишь не хотела задеть его даром вновь, дать разгореться эмоциям, а потому медлила в речах. Ни одного слова-действия. Ее дар был непредсказуем даже для нее самой. – Следует чуть больше доверять твоим решениям, раз уж это я тебя выбрала. – И не забывать, что причины выбора простирались от явного ума до того, какой восхитительной сукой он был. Последнее забывать не стоило особенно. – Помимо этого, – плавная, текучая речь. Умелые, точные паузы. – Я бы, – этому ей следовало учиться тоже – просить прощения по-настоящему, а не как умели в высшем свете. Не стоило пренебрегать советами старших, да и от чего бы не попробовать? – Хотела извиниться и за дар, – на губах возникла легкая, игривая улыбка. – Хотя я и оказалась права: стража за прошедшие недели успела натерпеться сполна, и не припоминаю, чтобы кого-то я обдавала столь мягкими... пожеланиями, но, – взгляд вспыхнул и погас. Катерина положила руки на его колени, и, склонив набок голову, провела пальцами по мужской щеке, тут же слизнув запах с руки. – Да чем от тебя пахнет?! – Языком по губам, и по пальцам, и снова по губам, чтобы замереть, что кошка перед точным броском. – А, да, – будто опомнившись, внезапно и невпопад. – Но это, конечно, вовсе не аргумент.
Девушка еще раз задумчиво прикоснулась носом к пальцам, потянулась было к его лицу, но оборвала себя, не пересеча границу колен, чтобы подняться одним слитным движением и отряхнуть от складок юбки. Внимательный взгляд, которому не была помехой кромешная тьма, придирчиво осмотрел ткань на зацепки и потянутые нити. Тем сильнее было удивление – невысказанное, конечно – когда не обнаружилось ни следа. Зато вот на пальцах, прошедшихся по спине и опустившихся ниже, остались белые отпечатки алебастра. Она выдохнула возмущенно, а после – фыркнула, с той обидой, на которую способны были лишь женщины.
– Конечно не захочу, – на дне ее глаз то же веселье, что и в его улыбке. Но дальше, на лице, в яркой радужке – недовольство и возмущение. – Но, в конце концов, тебя следует наказать, и наказания большего, чем моя компания, пожалуй, не существует. – Девушка фыркнула вновь, с досадой отряхивая пальцы. В голосе ее только теперь нашла отражение обида. – Я платье, между прочим, сама шила, – огорченно, – оно мне нравилось, Деметрий, – брови опустились, и подобные чувства она выказывала впервые за полтора года жизни здесь. – Очень нравилось! – Тяжелый, горестный вздох – настоящий. Горечь та в опустившихся уголках губ. – Деметрий, – Катерина позвала мягко, но грустно, – мы никуда не пойдем, пока ты меня не отряхнешь.
Швы бессмертной руки, изумительное единение тканей. Первое платье с открытым рукавом, что она позволила себе надеть, и то – насмарку. В каждом вздохе чудилась та скорбь, с которой женщины унимают слезы. Но слез, конечно, не было. И не было бы, даже если бы она могла.
Обидно – и только.

Отредактировано Caterina Corsini (30 августа, 2019г. 21:45:04)

+2

6

Катерина купалась в первородной, первозданной злости.
Впрочем, могло ли быть иначе? Деметрий хорошо помнил кристально-чистую ярость, которую вызывала чужая сила и ту почти детскую обиду, вызванную несправедливостью иного толка – как это так, ему, столь возвысившемуся над людьми, нужно подчиняться хоть кому-то? Его губы не дрогнули и не изменилось выражение потемневших глаз. Стало веселее. Он знал, помнил, сколь противоречивы сейчас чувства Катерины – как быстро, словно в лихорадке, бьются разрозненные мысли. Об этом – абсолютном отсутствии контроля – ей не стоило забывать. Он не пытался её унизить, удерживая и клацая зубами над тонкой шеей, но лишь напоминал о том, кто они такие. И кто такая она.
Никаких игр. Никаких масок. 
Ему совершенно не было дела до утробного рычания, в котором звучало обещание разодрать глотку и выпустить кишки разом – право, подобными угрозами его жизнь изобиловала, но и портить тонкую шкурку красивой – о, этого не стоило отрицать – женщине не хотелось бы. Пока что. В конце концов, Деметрий считал себя великодушным.
Правда, он рассчитывал не на все эмоции, невесомый след которых уловил тонкое обоняние. Взгляд его вспыхнул и погас. Не только жажда крови могла преподнести сюрприз.
Тишина опустилась на плечи.
Деметрий не сводил глаз с Катерины – наблюдал, смотрел и запоминал. Она не казалась слишком благоразумной, обладала крутым нравом и несломленной ещё гордостью, а он позволял ей в полной мере проявить себя. Он не оставит ей масок, не позволит притворяться и будет видеть её в минуты слабостей, что стреножит куда лучше ложного чувства благодарности.
Он не мешал ей говорить и возводить кружево слов, призванное защитить – и от него, и от себя самой; это была хорошо известная ему игра – говорить, потому что пока ты слышал собственный голос, ты будто бы и не мог сорваться. Катерина не училась осторожности, но знала, по-видимому, ей цену. Будь иначе, будь она существом неразумным и взбалмошным, едва ли ей подарили бессмертие – Аро едва ли рискнул бы, выпустив в мир кого-то, кого не смог бы контролировать. А девка бы, не отличайся умом, никогда бы не выжила – ни в своей прошлой жизни, ни в этой.
Впрочем, спешить с выводами Деметрий не собирался. Всего лишь эксперимент. Обязательство, которое не обязывало.
Катерина говорила, балансируя на тонкой грани чувств. Его алые глаза, гораздо более тёмные, чем у неё, смотрели с интересом, мягко. Единственным, что выдавало в нём жизнь, оставалось дыхание. Ничего не изменилось ни во время короткой речи её, ни тогда, когда она оказалась непозволительно сейчас близко и позволила себе прикосновение, после которого принялась вылизывать пальцы… Она была забавной. Живой. Охочей до впечатлений, быть может? Что ж, вы таком случае он рад угодить. 
– Только мной, я полагаю, – отозвался Деметрий, чуть наклонив голову. – Я сегодня проводил время в одиночестве, – впрочем, как и в подавляющее большинство дней. На компанию у него изредка находилось настроение, пусть даже Феликс был способен разрушить любые планы. Уголки губ дрогнули в улыбке. – Нравится? – с неподдельным интересом. Сама она ещё хранила в запахе отголоски человеческого, что сгорят к исходу её первого года вместе с живой кровью в венах. – Извинения приняты, – в улыбке дрогнули губы. Извиняться, по мнению самого Деметрия, Катерине было не за что – он прекрасно помнил, каким сложным было первое время, но порядок… всему нужен был порядок. Это удержит её от глупостей. Не позволит забываться. – Ты научишься. Со временем, – в его голосе звучала твёрдая уверенность. Зрачок дрогнул. Она научится, и тогда цена подобных игр, которые уже не списать будет на молодость и неопытность, значительно возрастёт.     
Во вздохе его вся печаль мира. Пред Деметрием, сменив очередную маску, предстала женщина, что придирчиво оценивает нанесённый ущёрб; впрочем, упрекнуть она могла лишь себя. Он же умел быть до безумия нежным и осторожным. Когда хотел, конечно. В алых глазах вспыхнул лукавый огонёк.
– О, как ты заблуждаешься, Катерина, – Деметрий встал, текучий и гибкий, словно змей, и потянулся. Чёрная бровь выразительно изогнулась. – Так я и не портил твоего платья, – лёгкое пожатие плеч. Короткий, лающий смешок. – Но помогу привести его в подобающий вид. Тебе нужно привыкать и к другим тоже, – он приблизился плавно, не спеша, позволяя ей себя видеть. – К их близости. Мы не слишком, – глаза его сощурились, – терпим компанию.
Деметрий действовал умело и осторожно – пусть видит каждый его жест и прикосновение раньше, чем оно случиться; ему иногда приходилось играть роль горничной. В конце концов, женщин было не только приятно раздевать. Ни одного лишнего движения, но каждое – чуть дольше необходимого и куда нежнее, чем она, как ему казалось, привыкла. Он подходил к делу с заслуживающей похвалы тщательностью и вниманием, так что через несколько минут – к чему им спешить? – платье пусть и не выглядело идеально, но было в виде приемлемом. Деметрий отступил на шаг, придирчиво осмотрел результат.
– Так лучше? – его голос сочился учтивостью. – Пойдём?
Возражений, как и ожидалось, не поступило.
Деметрий вёл паутиной коридоров, петляя и избегая даже тени общества; их настигали лишь отдалённые шаги. Он не любил неожиданных встреч. И его – упрёк Катерины был совершенно справедлив – сложно было отыскать без его на то желания. Это давно перестало быть оскорбительным – в конце концов, он оказывался рядом, когда в нём нуждались, но без необходимости из тени Деметрий выступал редко.
Вольтерра мирно засыпала за их спинами.
Небо цвета чёрного шёлка с мириадами звёзд, вытканными серебром. Невообразимо далёкое. Непередаваемо прекрасное. Смертным не позволено было увидеть и половину.
– Мне всегда казалось, – Деметрий остановился, подняв глаза к небу, – что пьющим кровь можно было стать хотя бы ради этого, – он взглянул на Катерину с игривым весельем. – Сборищ людей мы будем избегать, – о, нет, он не совершит ошибки Феликса и не даст ей пробовать самоконтроль на прочность, – но ты вольна выбрать направление, – выразительная пауза, – и цель. Я в твоём распоряжении, Катерина.   
Он ведь тоже вовсе не лишён любопытства.

+2

7

Язык коснулся своих же пальцев. Сначала плашмя, полной поверхностью, а потом самым-самым кончиком, острым, словно игла. Веки дрогнули, прищурились, скрыли радужку, оставив один лишь дрожащий зрачок. Влажная от яда кожа тускло мерцала в окружающей тьме. Катерина никак не могла отделаться от запаха этого, странного, незнакомого, и не могла не пытаться понять, чему же он принадлежал. Он казался ей осязаемым, живым на самых кончиках пальцев. Небезызвестный, но совершенно незнакомый. Она будто слышала его уже, но настолько далеким, что теперь не могла соотнести. Мысли мелькали, кружили пестрым платьем в танце цыганки, затягивая в вихрь свой, топя в нем с той безудержной силой, спасения от которой не ищешь.
– Может быть, – девушка повела носом, вдыхая от самой кожи. – Но я его не знаю, – глаза ее потемнели, чтобы вспыхнуть вновь. Не раскаленной до сыпучести корицей, как бывало ранее, но яркой кровью, что цветом в огненные маковые лепестки. Она коснулась взглядом тонкой полоски чужих губ, дрогнувших в улыбке, и жадно, словно змея, сожрала неприкрытый его интерес, высосала остатки его, далекие, как звезды на дневном небе, из иссиня-черных зрачков. Улыбка в ответ на улыбку. – Нравится. – К чему лгать, скрывать простые факты? Деметрий не знал: очень многое ей нравилось. Даже то, что вызывало отвращение – такое тоже нравилось. В артериальной крови ее радужки плескалось лукавство столь яркое и мягкое, что хотелось поискать на макушке рыжие ушки. – Волнует?
В его голосе звучала та истинно мужская уверенность, не предполагавшая пререканий и не терпевшая иных исходов. Катерина весело, задумчиво как-то улыбнулась, выдохом выказав смех. Он мог считать иначе, но извинения ее были правдивы и ценны, имели вес больший, чем попытка отвлечься или спрятаться за словами от чужих зубов. Впрочем, пусть думает, что пожелает – пояснять большее она не намеревалась.
– Ты пахнешь амаро, Деметрий, – Катерина чуть запрокинула голову, обнажая высокую шею будучи непозволительно близко к такому же, как она. Ей только было плевать. – Вымоченными в спирту фруктами или шоколадом, если бы его мешали с ликером. – Она потянула носом воздух, на миг покачнувшись на стопах, а  затем едва не коснулась ухом хрупкого плеча, похожая на дикую птицу. – Должен быть сладким, – дрогнули ресницы, – но горький. Должен быть горьким, – и дрогнул уголок губ, – но сладкий.
Слитное движение должно бы было показаться мощным, сильным, но стало гибким и мягким. Покачнулось платье, затряслись колокольчиком многочисленные юбки. Девушка хлопнула ресницами вновь, неосознанно, внимательно посмотрела на ногти, придирчиво, точно ища скол, а после принялась оглядывать недовольно платье, в уме браня мужчину и обвиняя того во всех смертных и бессмертных грехах.
– О, – в такт ему, – так тебе по душе моя компания, Деметрий? – Голос ее выражал полагающийся случаю интерес, но взгляд не отрывался от ткани. Редким людям ее общество приходилось по вкусу, если только она не пыталась угодить. Катерина была слишком любопытной, слишком переменчивой, и из-за переменчивости той, даже будучи абсолютно открытой, оставалась сложно читаемой. Женщинам не нравилось в ней все, от тонких черт лица и до хрустального смеха, мужчинам – характер, что выказывался без стеснений, и нежелание подчиняться, тешить чужое самолюбие показной девичьей слабостью, если на то не было причин (корыстных или не очень. Смертным, пока она принадлежала к ним, не нравилась жестокость за мягкостью взгляда, а бессмертным теперь, кажется, просто не хотелось связываться с новорожденным. Венецианка почесала ноготком спинку носа, будто это действительно имело смысл. Ее никогда не тяготило одиночество, но в новой ипостаси общение оказывалось приятным. Ей не хватало компании, но и жертвовать личным пространством не хотелось. Поэтому, наверное, тоже – он? Ищейка не был образцом общительности, и, пожалуй, любил находиться с кем-то рядом даже меньше, чем она. Удобный. Выгодный выбор, правильный.
Она точно возненавидит его, и это тоже будет правильно. Карты ложились идеально несмотря на неизвестные переменные.
Мужчина удостоился на редкость говорящего взгляда, сочившегося тем женским, выражавшимся с непременным прищуром и иронией в глазах "ой ли". Не портил он, как же. Девушка фыркнула, словно кошка, и отвернула лицо, заслышав лающий смешок.
– Ты виноват.
Безапелляционно, отказываясь слышать даже любые оправдания. Она не видела, но ощущала каждый шаг его, медленный, по-кошачьи плавный. Не собачьей, не собачьей шерстью он грозился начать обрастать! И она чувствовала каждое прикосновение до того, как руки касались тела. Каждое – долгое, на одно-единственное мгновение дольше, чем полагалось, и каждое – осторожное. Не понять только, опасается он, что она откусит ему руки, или боится, что разобьет хрупкую с виду фигурку. Чужое внимание, нежность почти, настоящая, мужская, заставила напрячься все нутро. Сжались мышцы, подобралась диафрагма, и спина, тонкая, гибкая, превратилась в камень. Дело было не в чужих прикосновениях вовсе. Дело было в эмоциях, которые эти прикосновения несли. Она ощущала бы себя гораздо менее некомфортно, будь нага.
За сжатыми зубами прилип к небу колючий язык, и острых слов с него не упало. Право, она хорошо умела молчать, и, пусть не находила сейчас особого для того повода, но просто не хотела ничего говорить. Хотелось повести лопатками, сбросить с плеч это гадливое, неуютное чувство. Словно кошка, не знавшая ласки. По коже пошли несуществующие мурашки. Гадко, гадко, гадко. Непривычно. Неудобно. Пусть остановится, пожалуйста! Зачем он так?
И пусть не убирает рук.
...И взгляд-то его придирчивый, но не придирчивее ее.
Учтивостью истекал голос из самой глубины.
– Из тебя могла бы выйти неплохая камеристка, – чистейшую похвалу сменила лисья морда. – Опыта только не хватает. – Прочее, чуть более острое и колкое, она опустила на дно души. В конце концов, виновата была действительно лишь она, а он, по правде, неплохо позаботился о труде ее рук, пусть и всколыхнул муть души. Но она, конечно, ничего-ничего не признает, а ему следовало видеть женскую благодарность между строк. В конце концов, давным-давно не мальчик. С губ сорвалось лисье же фырканье. – Не знаю, как в твое время, но сейчас принято предлагать даме локоть, – тонкие пальцы придерживали темно-зеленую ткань.
Они шли ветвистой паутиной темных коридоров, выбитых в избела-сером алебастре. Катерина вдруг остановилась, чуточку прищурилась и покрутила головой, прислушиваясь. Мужчина удивительно точно уводил их от чужих глаз, оставляя всем прочим лишь звук отдаляющихся шагов. Девушка вдохнула, возмущенно глубоко, и, улыбнувшись сначала, беззвучно рассмеялась, чтобы легко ударить ищейку пальцами по груди. Улыбка стала широкой, довольной, веселой-веселой – так радовалась лишь юность, а после те же пальцы, тонкие, хрупкие, коснулись чужой кожи под самым подбородком, почесав его, будто кошачий. Катерина моргнула от неожиданности, почувствовав короткую-короткую, шелковую щетину, и засмеялась уже вслух, закружилась, точеная, словно балерина, разукрасив мрачные коридоры переливами чистого хрусталя, что родом с высоких гор.
Их встретило темное, черное небо, усеянное тысячами тысяч звезд. Восторженного вздоха сдержать не удалось: ей никак не удавалось привыкнуть, и, казалось, не привыкнет она никогда. Небеса были разными от ночи к ночи, но всегда – восхитительно прекрасными.
– Зануда, – с удовольствием. Ей, впрочем, и не хотелось к людям. – Но мы ведь поужинаем? – Язык скользнул по губам. – Хочу, – опустившийся голос, потемневший взгляд, – загнать, как волка, на флажки, – и радужка потонула в расширившемся зрачке, – чтобы боялась, – она – не женщина, добыча, – бежала, и тянулась сама. – Веки дрогнули, и только тогда глазам вернулся цвет, а взгляд обратился к сородичу. – Я буду хорошей девочкой, – почти урчание, – наверное, – и хитрый-хитрый взгляд.
Она, кажется, знала, куда хотела. Не была там ни разу, но слышала об этом месте из чужих уст. И смертных там быть не должно. Разве что совсем немного.
Кровожадный оскал не обнажал белоснежных зубов, и выражал скорее веселье.
– О, – шаг вперед, и руку – пальцы только! – на мужскую грудь, – в моем распоряжении, значит? – Она приподнялась на носочки, приблизилась к самой-самой щеке, почти коснувшись ее носом. – Точно пожалеешь, Деметрий, – в глазах вспыхнула и тут же погасла грусть, но ни тон, ни мимика ее не выдали. – Все всегда жалеют, – довольная усмешка, на грани правды и лжи.
Невесомый прыжок на один лишь шаг. Волосы опустились на плечи шалью.
– Собор Санта-Мария-Ассунта, – замерла, перестав даже дышать. – Не венецианский, – Катерина взмахнула рукой, не желая в ближайшее время посещать родную республику, и оттого в тоне сквозило легкое пренебрежение. – В Салерно, – шея изогнулась в немом изяществе. – Мне говорили, там очень красиво, – далекое воспоминание из другой совсем жизни, покрытой серой паутиной и сыпучим песком. Взгляд ее растаял, устремившись в пустоту. – Впрочем, Деметрий, – она вдыхала ночь, и беспрестанно снимала запахи языком, – если есть предложения получше, я с радостью выслушаю. – Глаза лишь теперь вернулись к нему, и выражение их, мягкое, что лебяжий пух, задумчивое, было сродни обещанию. Медленно, карикатурно медленно, будто все это – шутка, уголки губ ее поднялись, нарисовав на лице капризную улыбку. – Хочу чужой крови и чтоб меня почесали за ушком, – такой же капризный тон, с весельем на самых придонных обертонах.
Потому что, право слово, в ней все еще текла герцогская кровь.

+2

8

Деметрий ответил лукавством на лукавство, в точности скопировав выражение куда более молодых глаз. Её любопытство было… забавным, и это объясняло выбор Аро – таких, охочих до жизни он любил, пусть даже они и скоро, как и всё прочее, теряли для него интерес. Здесь не шло речи о новой фаворитке – право, ему было бы интересно посмотреть, кому из розария правителя девчонка попала бы на зубы первой, но наблюдать всё же стоило.
– А хотелось бы, чтобы волновало? – в улыбке его на миг показались зубы. Нравиться могли самые разные вещи и не всегда приятные, оттого Деметрий никогда не спешил. Он многому, очень многому мог научить её – например, контролировать желания. Для начала, конечно, показав, насколько они разрушительны. Опыт имел свои неоспоримые преимущества.
Короткий, лающий смешок нарушил покой подземелья.
– Приму за комплимент, Катерина, – Деметрий склонил голову. будто действительно был польщён, – но не скрою, что что-то подобное я уже слышал, правда, оттенок был, – едва уловимая заминка и вспыхнувший взгляд, – иным.
Она осматривала себя с той придирчивостью, которая говорила красноречивее слов, кого считает виноватым и в неподобающем своём виде, и в настроении, и во всех прочих прегрешениях, которые только пришли ей на ум. Тонкие губы изогнулись в острой, как лезвие улыбке.
– Между компанией, которая по душе, и той, которая не по душе, есть немало тонов, Катерина, – он коротко рассмеялся и чуточку сощурился. – Ты избалована, – всего лишь констатация факта, та непреложная истина для дочери Венеции, что окунулась в паутину интриг, как только ей перерезали пуповину. Никаких эмоций ни в голосе, ни в глубине алых глаз. Деметрий не любил капризных женщин, не любил он и избалованных или тех, которые считали, что мир существует исключительно ради их прихоти.
Её обвинение он пропустил мимо ушей с тем совершенно апатичным выражением лица, которое вызывает долгая и нудная проповедь косноязычного церковника. Он не играл в эти игры – не принимал своей вины и не собирался шутливо её признавать, не хотелось ему играть оскорблённое достоинство. Ему просто-напросто было всё равно, и чувство безразличия к чужим обидам – особенно женским – давно въелось в его старые кости. Если уж он ссорился, то обычно оставлял за собой трупы. В его взгляде вспыхнул озорной огонёк. Ей этого хочется? О, он будет рад угодить.
Деметрий глубоко вздохнул.
Под его пальцами каменели, напрягались мышцы хрупкого тела, застывали в совершенно неподвижности с каждым прикосновением. Человеческое в них жило, и ей, если действительно того захочет, легко удастся его забыть… оно возьмёт своё в неявных мыслях, в тающих на поверхности разума образах, что будут походить на утренний туман. Поможет лишь по-настоящему долгая жизнь.
Что ж, он не собирался её обижать. Не видел в том смысла.
Насилие его никогда не привлекало.
Его прикосновения немного не изменили тональности, но стали невесомыми, едва-едва ощутимыми. Впрочем, интерес всё же был – сбросит ли Катерина с себя оцепенение, чтобы впиться ему в глотку, или же останется фарфоровой куколкой. Он тоже умел быть невыносимо-раздражительным.
– Я не слишком утруждаю себя опытом, – мягкая улыбка, – всё как-то, – ресницы его опустились, скрывая взгляд, – не доходят руки, – или же доходят, и тогда весь труд шёл насмарку. Деметрий едва ли испытывал сожаления. – В моё время, – он, будто задумавшись, нахмурился, – в моё время, – упрёк был признан, а локоть предложен, и они, должно быть, походили на заплутавших в праздности и вседозволенности аристократов, сверкающую пару из юности из зрелости, – даме полагалось не слишком часто высовывать нос из дома, Катерина. И никогда – одной. Как видишь, я ещё помню воспитание, – усмешка вышла совсем не злой.
Она тоже не оставила без внимания звёздного неба над головой, чьей истиной красоты люди никогда не были способны узнать. Ей лишь предстояло узнать, насколько бессмертие их абсолютно – рисунок созвездий измениться, пересохнут реки и моря, а она останется неизменной. Если выживет, конечно.
Он бросил на неё взгляд, полный полушутливого вызова – ведь Деметрий ещё даже не начинал быть ни занудным, ни требовательным. К тому же, пускать её к людям стало бы непозволительной ошибкой. Он не слишком любил зачищать следы – предпочитал изначально не оставлять их.
– Если желаешь, – он не видел к тому препятствий. В конце концов, молодые всегда голодны. По мере того, как Катерина говорила, всё более и более утопая в предвкушении охоты, выражение его глаз становилось хитрее. Ему тоже когда-то нравились загонять на флажки добычу, но быстро надоело – слишком слабые смертные не приносили никакого удовольствия. Он предпочитал жертв посерьёзнее. – Мне не слишком хотелось бы проявлять жестокость к женщине, – в улыбке дрогнули уголки губ, – я предпочитаю договариваться, – и не его вина, если к словам оказывались глухи. Впрочем, имело ли это значение, если его руки оставались чисты, а совесть молчалива, как лучшая из жён?
Тонкие пальцы на его груди.
Он выразительно выгнул бровь.
– И всё-таки ты избалована, Катерина, – произнёс он тоном строгим, но в той строгости таилась весёлость, какую и должны вызывать красивые и избалованные женщины. Молчание длилось недолго, и взгляд его, острый, казалось, стал ещё острее, серьёзнее и между тем мягче – она всё же была достаточно забавной. – Я уже давным-давно совершаю глупости со вкусом и без сожалений, Катерина. Жизнь слишком хороша, чтобы тратить её на бесконечные «если бы», – лёгкое пожатие плеч.
Как и всех молодых, познавших силу богов, её тянуло к церкви, к тому единственному оплоту, которые оставался краеугольным камнем человеческого существования. Он не стал оспаривать выбора, но лишь с долей иронии усмехнулся – кто сказал ей, что она прогулялась бы по родной земле? О нет, не в его компании. Пусть сменится хотя бы одно поколение.
– Мне нравятся фрески Сан-Витали, – тонкая улыбка, – но сегодня на них нет настроения, – хотя, право, ему интересно, что скажет о его погибшей родине дочь предателей. Впрочем, он ничего не скажет. Не сейчас. Ещё совсем не время. – Что ж, если хочешь, то с радостью почешу тебя за ушком.

…путь был недолог. Не для них. Не для неё, объятой пьянящей силой.
Деметрий уводил её, безошибочно выбирая направление по тысячекратно пройденным дорогам и тропам, вёл путями, хранившими лишь слабый оттиск человеческого запаха. Однако очарование вечера разрушил Неаполь – он подобно многим всем прибрежным городам вонял, как портовая шлюха, причём, далеко не самая лучшая. Впрочем, навещать города они и не стали, обошли его с наветренной стороны, по самой кромке человеческого мира – всего лишь две ночные тени. Миновали они с спящий Везувий, за вершину которого цеплялись облака. Взгорья сменялись долинами, а те, в свою очередь, лесами, прорезанными сетью дорог и тропок. Эта земля утратила дикость давным-давно.
Городок, вскарабкавшийся на скалы. Шпиль белоснежной церкви, изъеденные ветром и морем камни. Деметрий замер на скальном выступе, любуясь открывшимся видом, впитывая размеренное дыхание воды, что ударялась о берег. Он любил столь тихие места.
– Действуй. Я не голоден.

+2

9

С губ сорвался вздох, каким награждали матери сыновей.
– Я выбираю честность, – серьезный-серьезный взгляд. Веселье – на самом дне его. – А ты отвечаешь мне вопросом на вопрос, – девушка невольно сморщила нос и сдула со лба непослушную прядь.
Отвечать она на такое не станет. Катерина не была до конца уверена, что готова предложить настоящую игру кому-то, кто настолько старше ее, но такую, безобидную – вполне. Он ведь первый начал. Он развернул перед ней шахматное поле. Она всего лишь принимала выдвинутые им правила, забыв о собственных желаниях. Не хочет отвечать – пусть не отвечает. Хочет игры – будет игра. В глазах ее на миг промелькнула невозможная усталость.
– Это факт, Деметрий, – в улыбке дрогнули самые уголки губ, чтобы затем искривилась вся линия. – Который, – в тоне ее журчала ручьем толика неуверенности, – наверное, – брови едва-едва двинулись в сторону переносицы, – можно принять за комплимент. – Девушка замерла, застыла и перестала даже дышать, задумавшись так глубоко, как позволяло только сознание, а когда вынырнула – мотнула головой, прогоняя оцепенение.
Она застывала так нередко. Мысли ее, громкие, звонкие, оглушали, приглушали мир вокруг, и, когда ум разгонялся, начинал работать в полную силу, физическая оболочка неизбежно отключалась. Остекленевший взгляд, неживой, и неживым становилось тело. Как и прочие бессмертные, в такие моменты она походила на изящную скульптуру, на работу искусного художника, влюбленного в своего творения до того, чтобы попытаться сделать его живым. Но живыми они не были. Совсем. Мертвое сердце не качало кровь. Да и не было в жилах крови. Они поглощали ее, отбирали у других, испытывая вечную жажду, вечный голод, вечно существуя от трапезы к трапезе в попытках согреть каменные мышцы. В мраморе королевских дворцов жизни было куда как больше.
Взгляд ярко-алых глаз растерял всю веселость и выученную ласку, удивительно-странную нежность, теплившуюся обычно в черных, что бездна, зрачках. Другая она. Тоже – настоящая, хотя сама и не была до конца уверена, что все то демонстрируемое общество было реальной частью нее. Маска холености сползла лоскутами, рваными, кровоточащими, истекающими желчью и соком. Гипса в ней было мало – то было лицо. Длинные, пушистые ресницы хлопнули на мгновение, совсем машинально. Живо было и выражение серьезности на ее лице: не окаменелость бессмертных черт, но усталость, вдумчивость. Она любила роль эту, избалованной девчонки, выросшей в свете аристократии и впитавшей каждую минуту той жизни. Она любила, когда люди верили ласке в ее глазах, разнеженности, непримиримости и капризности, с которой просто не хотелось вступать в спор. Она любила, когда все вокруг ошибались, и любила быть в чужом взоре тепличной принцессой. Но сейчас, в его устах, слова показались ей... Оскорблением? Нет, нет совсем. Но не понравились совершенно. Это не было ударом наотмашь, но так паршиво на душе не было давно.
И если она – избалованная, то он – дурак.
– Разве это, – голос стал спокойным, серьезным – местами, безумно далеким от всего, что было раньше, – не первое, чему нас учили, – о, в нем тоже текла голубая кровь – каждый виток длинных его кудрей тому свидетель, – не делать выводов по обложке?
В тоне ее – ни грамма упрека. Она и ответа от него не ждала. Язык скользнул по губам в нервном движении. Мышцы лица ее задрожали – так дрожат животные, когда им снятся сны – часто-часто, судорожно, ото лба и до самого подбородка. Ресницы взмахивали столь часто, что в самую пору взлететь. Взгляду так и не вернулась разнеженность, ласка, но мягкая улыбка, очевидец каждой ее боли, расцвела весенними полевыми цветами. Не смогли только солгать глаза, и не смогли солгать плечи, потерявшие покатость, плавность линий, явив сдержанную гордость и сталь, что можно было лишь заслужить. В ней жила матерая сука, холодная, выдержанная, словно древнее вино, знавшая цену себе, каждому своему слову и каждому грамму воздуха вокруг. Мир не принадлежал ей по праву – она готова была выгрызть его зубами, за дюймом дюйм, и вспороть глотку каждому, кто решится встать на ее пути. Катерина, призадумавшись, прикусила губу, а потом превратила сталь эту в стать, какой обладали лучшие из жен: молчаливую, непокорную чужим, но покладистую своему супругу. Для нее тем супругом была она сама.
Глубокий вздох. Сейчас все изменится, а она – обязательно найдет повод развеселиться.
...Девушка отпустила платье свое, так чудесно оттенявшее шелк волос, и коснулась пальцами предложенного – после упрека! – ей локтя, одарив бессмертного спутника своего улыбкой нежной, как лепестки хрупких цветов. Она оглядела их обоих будто со стороны, находя общий вид вполне... Неплохим. Пьющие кровь, играющие в людей – представление на тысячи дукатов.
– Так ты в последние три недели примерную жену из меня выращивал? – Глаза ее, смеющиеся, мягкие, переливались весельем и радостью. – Какой ты... – Язык скользнул по губе в выражении явного удовольствия, но продолжения словам не последовало. Рука взмахнула веером. О, она не станет договаривать – пусть скажет все ее хрустальный смех. – На моей родине женщин не держат рабынями, – девушка прищурилась, вспоминая. – Спутницы и соратницы, но не обслуга. – Улыбка ее стала жесткой. Она помнила подобных себе, заложниц обстоятельств и дурных мужчин, но помнила и других – тех, которым позволялось свободы больше, чем они того заслуживали. – Но некоторым стоило бы вырвать язык и переломить хребет, – оскал. – Глупость не должна ставить цену репутации целой семьи. Ни женская, – пальцы ее чуть сжали чужой локоть, – как, впрочем, и ни мужская.
И такое она помнила тоже.
Эти его слова уже не задели. Катерина любила оправдывать чужие ожидание в той же мере, что и заставлять трещать выстроенные паттерны, а потому на миг прикрыла веки, изменила искривленную линию губ, становясь похожей на модных нынче кошек, что едва ли ловили мышей, но умели невероятно изящно лежать на шелковых подушках. Такие кошки ей нравились тоже, но уважение в ней вызывали другие. Обжившиеся у каналов и среди переулков Венеции обманчиво-ласковые хвостатые, подставляющие животы горячему солнцу сейчас и уже хрустящие позвонками только пойманное мыши через незримое мгновение.
Легкое пожатие широких плеч. Девушка потянулась вверх, поднялась чуть-чуть на носочки, и плавно, не спеша приблизившись к мужчине, прикусила легко кожу чуть ниже ключицы, не взрезав даже ткань.
– Хорошее умение, – по-доброму лисья улыбка, – стоит научиться, я полагаю. – Потому что какой смысл в вечной жизни, если ты не умеешь наслаждаться ей? Улыбка ее стала гораздо-гораздо хитрее. – Обещаешь? – Одно-единственное слово, прозвучавшее обещанием.
...Молчаливая прогулка, переполненная ароматами и живописными картинами, сменилась умиротворением открывшегося вида. Бьющее о скалы море, шумное, бурлящее в глубинах темных вод. Поджарый, статный, Деметрий замер на каменистом выступе, растворяясь в окружающей тьме и выделяясь из нее столь же ярко, как солнечный луч.
Тишина.
В густом баритоне – почти приказ.
Катерина опустилась с ним рядом, у самых ног, свесив стопы со скалы и устремив взгляд вдаль.
– Пойдем со мной, – девушка закатила очи, почувствовав взгляд. – И не смотри так. Я могу свое платье пачкать, я же его шила, – она подняла глаза, умудряясь, будучи гораздо ниже, смотреть на него, как на равного. – Поужинай со мной, Деметрий, – невесомая хрупкость в каждом обертоне. – Передо мной, – мягко исправилась она, – не будем испытывать... Меня, – нежная улыбка. – Не отказывай мне в трапезе, mio caro, – волшебство на кончиках ресниц.

+2


Вы здесь » Twilight saga: А Modern Myth » Личные эпизоды » Si vis vincere, disce pati


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2019 «QuadroSystems» LLC