Мы рады приветствовать вас на форуме, посвящённом продолжению романа «Сумерки» С. Майер. Основной сюжет развивается в Чикаго, Вольтерре и на Аляске.
Рейтинг: NC-17 • cистема: эпизодическая
Время: осень 2019 года
demetri x constantine
С губ сорвался вздох, каким награждали матери сыновей.
– Я выбираю честность, – серьезный-серьезный взгляд. Веселье – на самом дне его. – А ты отвечаешь мне вопросом на вопрос, – девушка невольно сморщила нос и сдула со лба непослушную прядь. Отвечать она на такое не станет.читать далее
Сюжет Правила проекта Шаблон анкеты Список персонажей Занятые внешности Информационный раздел

Twilight saga: А Modern Myth

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Twilight saga: А Modern Myth » Личные эпизоды » Romanticide till love do me part


Romanticide till love do me part

Сообщений 1 страница 8 из 8

1

Romanticide till love do me part
The music is dead, the amen is said
The kiss of faith is what I beg
A loving heart `n soul for sale

приблизительно 500е годы н.э| Альпы | Афтон & Чармион
http://sg.uploads.ru/t/lmC70.jpg
Афтон, путешествуя по этим безлюдным местам, надеется отыскать новое пристанище, но внезапно находит проклятье на свою голову.
вечер, осенний лес, первый иней

Отредактировано Afton Volturi (23 ноября, 2018г. 14:27:58)

+2

2

Одни назовут эти века темными, другие будут воспевать в балладах и легендах, рисуя восхитительной романтичности картины о благородных рыцарях и прекрасных дамах.  Блеск лат и мелодичная песня кольчужных колец, звон стали, сталкивающейся с другой сталью. Кровь – которая лилась рекой – багряным цветком застынет на холодеющей первым снегом земле.  И белое покрывало инея будет нещадно разрыто ударом могучего копыта, вновь и вновь. Тяжеловесный лохматый зверь светло-серой масти неторопливо перебирал копытами на рыси, тряся всадника. Но им обоим это – кажется – неудобств не доставляло. Кольчужная попона на животном бряцала о добротную уплотненную попону, металлические ногавки прикрывали уязвимую часть ноги от случайно отлетевшего камня или удара мечом, в остальном же упряжь не отличалась от повседневной.  А вот всадник, почти с головы до ног закованный в железо, вплоть до металлических шипов на плотной кожаной перчатке, казался той самой статуей из византийского дворца.  Вампиры прекрасно могут обходиться без физической защиты по моде людей и тем более без человеческого транспорта, но таков век – не привлекать к себе лишнего внимания вампиру-одиночке проще только максимально слившись с средой обитания. Крестьяне не путешествуют по лесам в одиночестве и купцы впрочем тоже, это привилегия лишь рыцаря. И нашелся бы тот безумец, который рискнул бы утверждать, что этот всадник к этому сословию не принадлежит, хотя он и не принадлежал. Чтобы стать рыцарем, надо пройти обучение с самых низов оруженосцем, получить посвящение, принести клятвы. Но всю свою жизнь Афтон из дома Тиоруса не питал никакой тяги к этим сладкозвучным обещаниям, даваемым непонятно кому и неясно зачем, и изменять своей привычке не был намерен. В суровой реальности смертной жизни достаточно иметь доспехи, меч и сидеть на коне, чтобы его принимали за странствующего рыцаря, и с этим проблем как раз не было – когда прошлый его конь пал посреди пустоши, загнанный разозленным вампиром до смерти, через день на дороге попался хозяин этого белого мохнонога, в результате чего кошель вампира утяжелился, под седлом оказалась новая и весьма крепкая скотина, а вот ее прежний владелец стал прекрасным – хоть и немного жирноватым – ужином.
Холм достиг своего пика. Конь остановился, повинуясь руке, натянувшей поводья. Из под забрала на мир взглянули насыщенно-красные, почти темные как выдержанное сухое вино, глаза. В деревнях на него смотрели спокойно и в яркий солнцем день, и в поздний вечер. Доспехи скрывали сверкание холодной кожи, шлем – неестественный цвет глаз.  Но сейчас, когда перед ним впереди открывалась за долгим спуском красивая своей пустотой от человеческого существования поросшая лесом низина, с вьющейся между камней горной рекой, всадник поднял руки и обхватив ладонями шлем, стянул его с головы, тряхнув золотисто-русыми волнистыми волосами, остриженными по моде того времени длиной почти на ладонь. Рыжая бородка покрывала щеки и подбородок, а лицо в закатном освещении казалось неестественно бледным, как высеченным из серого гранита. Любой опытный глаз определил бы отсутствие на коже характерных бороздок от пота, которые неизбежны при столь долгой дороге и обмундировании. Но кельт не беспокоился об этом сейчас – он забрался сюда не просто так, нарочно далеко от дорог и деревень. Афтон искал себе новое место временного пристанища – как всегда замкнутого и одинокого – и безлюдность холодного предгорья была идеальна в этом смысле.  В лесу всегда спокойно, если только какие то лихие людишки не решат покуситься на скорбное добро хозяина одинокой хижины. Для любого смертного это будет трагедией и обещанием скорой смерти от их ножа или от голода и хищников, но для вампира лишь дополнительное приглашение на ужин. В своей жизни изгоя и отшельника Афтон не брезговал ничьей кровью, кроме мертвецов наверно.
Он съезжал вниз, позволяя коню самому выбирать тропу меж камней, задумчиво созерцая мир вокруг, но думая о своем. Одна рука лениво держала повод, чтобы не соскользнул вниз, вторая прижимала к луке седла шлем, и в этом странном забытье вампир не уследил – или не обращал внимания – что конь, устав с дороги и чуя воду, целенаправленно движется не только вниз, но и к журчащей меж глыб речке. Но заслышав отдаленный плеск, торопливо встрепенулся, вскидывая голову и запоздало ловя на изменившем направление ветру незнакомый запах. Это был не человек, вампир – и рука привычно дернулась к кинжалу, чей возраст превосходил возраст любого известного вампира. Монах, хранивший его, пал от клыков двуного зверя, но умудрился загнать диковинное лезвие прямо до рукояти в тело нападавшего.  Как орудие убийства – не факт, как упор – вполне. Но всадник застыл, не успев даже соскочить с седла, чтобы напасть привычно со спины из тени, скрывшись от любой ментальной попытки обнаружить его….
О богах в его юность и после говорили много, о разных. Говорили, что иногда они спускаются в мир смертных – но есть ли у вампиров боги, Афтон не знал. До этого момента. Тонкий стан женщины, стоящей к нему спиной в кристально чистых водах, казался прозрачным и хрустальным. Угасающие лучи просекая расщелину падали на ее кожу и покрывали ту алмазным сиянием, а роскошные светло-каштановые волосы струились водопадом до самых колен. Поднимая руки, которые создавали впечатление невероятно хрупких из –за своей худобы, она с особой леностью беспечного создания закручивала одну за другой непокорные пряди, у головы крепя их длинными шпильками, и совсем не обращала внимания на застывшего за ее спиной Афтона, пока конь, чей язык онемел от такого давления грубого трензеля, не дернул головой и не заржал. Очнись, идиот. Кем ей быть, как не слугой Владимира и Стефана, а ты застыл истуканом – как только она признает тебя, долго ли тебе жить, если так и будешь сидеть парализованным? Бросив поводья в два оборота на переднюю луку, вампир соскочил с седла, тем не менее отвесив  даме кивок приветствия.
- Прошу простить, что прервал ваше уединение, госпожа. – Отвыкнув от одинокой жизни от высокопарных слогов знати, он говорил глухо и медленно, точно тщательно подбирая на язык каждое из слов. – Если это ваши земли, не имел умысла нарушить границ.

+5

3

Рубиновые глаза поднялись на того, чей визит прервал ее меланхоличное уединение около этой, так удачно подвернувшейся на пути, реки. Перед ней стоял, видимо, только что спустившись с седла, человек, как подумала на короткий миг Чармион, прежде чем призналась в нем своего сородича. Темные ресницы дрогнули, опускаясь и вновь поднимаясь, скрывая легкую досаду на то, что сегодня такой несчастливый день; человеку она была бы рада куда больше, потому что его визит обещал ощутить на языке терпкий от железа вкус свежей крови, но еще один вампир – лишь новый конкурент, и потому женщина лишь пожала плечами, выпрямившись и шагнув из воды, чьего холода она не ощущала, на сушу своей белой маленькой босой ножкой.
- Доброго вечера, мессир, - по облику он походил на странствующего рыцаря, коих вампирша видела на своем веку уже немало, прекрасно зная, что их воспетый наивными бардами образ в реальности совершенно, в сущности, иной, и, будь она человеком, одним олимпийцам ведомо, как бы с ней, беззащитной хрупкой девушкой, поступил бы такой странник в железе; скорее всего, давно не видя женской ласки, просто надругался бы, а после продал в соседний город, как рабыню, плевав на горе ее родных, если на этом можно заработать. Но она не была простой смертной, как и он, и искренне сомневалась, что найдется такой дикарь, который рискнет напасть на сородича-вампира, как бы невинно тот не выглядел, ибо нет в этом ни выгоды, ни смысла, зато хватает риска погибнуть самому, поэтому без опаски приблизилась так, чтобы не было необходимости слишком запрокидывать голову, глядя в лицо собеседнику, оказавшемуся достаточно высоким, но при этом и не испытывая необходимости повышать голос.  – Нет, это не мои земли, если вас это беспокоит, и не моего клана, поэтому вы нисколько нас не побеспокоили, и я не стану препятствовать вам в вашем продвижении дальше. – Его лицо было незнакомо Чарм, и она всматривалась жадно, как в любого новичка, стараясь запомнить, чтобы сохранить в памяти на случай, если жизнь в бессмертии дарует еще одну встречу. Угловатые черты при довольно худом лице, массивный лоб, нависающие надбровные дуги и неухоженность растительности на голове придавали незнакомцу довольно-таки диковатый вид, явно, что о высоком слоге и величественной культуре минувших в Лету прекрасных веков ждать от него понимания бессмысленно, и мужчина потерял в ее глазах окончательно даже мимолетный интерес.  – Благополучного пути вам,  - легкий поклон-книксен и твердое прощание ярче прочего говорили о том, что разговор окончен, и дама не намерена продолжать его, вероятно, не больше, чем терпеть присутствие чужака рядом. Прогнать его она не могла, не словесно, но, слегка хмуря изогнутые брови, отворачиваясь обратно к воде, искренне надеялась, что не придется тратить свой дар на такую абсурдную ситуацию. Несмотря на небрежность действий, вампирша была напряжена, в глубине души готовая встретить от нарушителя ее покоя любое в своей безрассудности действие, ведь есть достаточно безумные одиночки, которым не указ ни маленькие кланы, вроде Вольтури, ни даже воля Владимира и Стефана. Больные они или увечные, эти несчастные, дерзающие бросить вызов убийством сородичей, остается лишь гадать, но Чармион не была настроена к этой философии.  Ее путь вился уже больше тысячи лет, даже среди вампиров она была мудра и опытна, и достаточно сильна, чтобы прогуливаться в одиночестве, не опасаясь врагов, которых, кстати, у нее особенно и не было. Даже взгляд этого вампира, который не отпускал её из поля зрения, тоже не стал неким откровением;  гречанка с юных лет привыкла к тому, что ее хрупкость, изящество и необычная, нетипичная красота приковывает взоры мужчин. Тонкая ухмылка скользнула по губам при воспоминании о том, что не только смертных, но и бессмертных, как одарили боги и благом, и проклятьем разом. Но теперь смотреть на женщину пристально, открыто считалось дерзостью и хамством, если верить изменившимся традициям смертных. Что ж, это греки умели так восхищаться красотой, что прежде шло духовное, лишь потом плотское, она могла не опасаться обнаженной танцевать в кругу мужчин, которые боготворили ее больше, чем желали, и умели с трепетом относиться к красоте женского тела. Ныне люди так уже не умели, их взор вспыхивал не восторгом, но похотью, и утонченную натуру гетеры это раздражало. Она искала искреннего восхищения собой, без непреодолимого желания обладать, и не находила больше, видимо, этот дар ушел в воды Аттики вместе с культурой, в которой она познала рождение и молодость.  И потому, чем дольше незнакомый ей вампир смотрел на нее, тем сильнее становилось желание приказать ему убираться, использовав свой дар.

+5

4

Он почти физически не мог отвести от женщины взгляда и такое с ним было впервые за тысячу лет. Ноздри жадно хватали едва уловимый аромат, который пьянил и кружил голову. Он знал это ощущение иным, совсем иным. Как отголосок смертной жизни, что принес ветер из глубины веков, только теперь он звучал иначе. Как шквал взбесившихся волн, с грохотом разбивающихся о прибрежные скалы. Сильнее. Ярче. Громче. Афтон потерял счет времени, оно сжималось до секунды, чтобы тут же растянуться в вечность и обратно, и только смотрел, с ненасытностью охотника цеплялся взглядом за каждую линию тела, лица, мимику, за то как она жестикулирует, когда говорит, и как меняется ее выражение на лице. Никогда еще он не хотел с таким отчаянием запомнить все до мельчайшей подробности увиденного и сам ужаснулся своим мотивам. Сначала разум ответил, что он хотел лишь помнить ее образ, когда их пути отсюда разойдутся.  Но больно защемило что то внутри при мысли, что новой встречи больше не будет.  И поэтому, когда женщина недвусмысленно попрощалась с ним, он склонил покорно голову, но только на несколько секунд.
- Позвольте… - он слишком быстро подался вперед, как будто поверив, что развернувшись, она стремительно исчезнет. И даже вскинул руку, чтобы схватить незнакомку за плечо, но вовремя успел себя осадить от такого необдуманного действия. Вампиры – давно не люди, их чувство личной неприкосновенности выше, потому что многие владеют чарами, действующими именно через касание. Испугать же красавицу своей резкостью Афтон не хотел, но понятия не имел как завести разговор.  Одиночка по всей своей жизни, он находил трудным игривое общение с иными вампирами, держался стороной себе на уме. Но теперь, испытывая непреодолимую тягу остаться возле незнакомки, продлить эту близость общедоступным путем – разговором, вампир понимал, что не находит слов. Будто камень вставал в горле. Привычно низкий голос звучал теперь еще и охрипшим, как будто он много и долго пил – или кричал. – Позвольте смиренно узнать ваше… имя, миледи. Меня же зовут Афтон, сын Тилана… - у него не было клана, а именем отца логичнее назвать было Ромулуса, его создателя. Но Афтон в непривычном ему смятении чувств так растерялся, что вспомнил давно забытое за ненадобностью имя родного отца. И глупо как подросток сминал пальцами кожу перчатки, которую стащил с правой руки – протягивая раскрытую в дружеском жесте ладонь в сторону женщины. Он надеялся, что красавица снизойдет до смертных манер и вложит свою руку ему, дозволив традиционное оказание почести и уважения поцелуем дамских пальчиков.  Еще не ощутив даже ее прикосновения, он сполна окунулся в волнение от этих мыслей. Как будто тысячи игл дикообраза разом вонзались в тело, и становилось жарко, слишком жарко – хотя ему не суждено формально ощутить реальный жар в бессмертной жизни.  – Кто вы? Почему одна здесь, в опасных краях? – Не склонный к лишним нежностям, он поймал себя на мысли, что несет совершенно романтический бред, говоря фразами из баллад. Один в один. Не хватало лишь на колено встать для полной идиотичности, но и тут возникла мысль, что он готов на это – если незнакомка пожелает.  Темно-русые брови неудовлетворенно сдвинулись к переносице. Мужчина был раздражен тем, что потерял самого себя в этих странных и непонятных чувствах, которые казались слишком сильны, чтобы им противостоять. И именно поэтому – шептала паранойя- им необходимо противостоять. Только устоять перед состоянием, похожим на невозможную для вампира лихорадку – как? Внезапное обожание, приправленное похотью, или страсть, едва придерживаемая восхищением – что это? Жажда обладать? Желание подчиняться смиренно такой красоте?  Будь только они людьми, хотя бы она – он не стал бы мучиться этими странными вопросами, утолив более яростный и громкий голос тела, а потом лишь разбираясь в подтексте эмоций. Но нет. Более того, сама мысль о перспективе даже легкого насилия над этой девой кажется отчего то кощунством. Грязным. Омерзительным. Непотребным действом. – Дозвольте вас хотя бы проводить. Места глухие здесь. Какая чушь, Афтон. Кто будет угрожать здесь тебе подобной? Он и так это понимал. Но искал любой предлог лишь бы немного продлить время этой встречи.

+5

5

Удивленно изогнув соболиные брови, Чармион обернулась через плечо на странника, даже не понимая до конца, насмехается ли он или серьезен, но упрямое выражение лица незнакомца ясно дало понять, что оставить её в покое не соизволят.  Расправив легкую ткань подола, она вынуждена была вновь повернуться полностью, чтобы не предстать самой необразованной дикаркой, из тех, что кровожадно бросаются на кости мертвяков, и, сложив руки запястье к запястью, пристально посмотрела своими яркими, как светящиеся рубины, глазами в лицо мужчины.
- Я признательна, странник, что ты доверил мне свое имя, Афтон, сын Тилана. Я буду любезна в ответ, сообщив, что меня именуют Чармион из клана Вольтури. – Этот клан все еще молод, но кое-кому хорошо ложится на слух, чтобы не желали непременно бросить вызов. Но, свободно опустив руки, хрупкая красавица, чья кожа на редких отблесках солнца светится, подобно белому бриллианту, укрытая ниже пояса роскошным шелком густых темных волос, знает, что бояться стоит не её клана, стоит трепетать перед ней. Достаточно гречанке лишь пожелать, и любой враг, не достигнув её, чтоб нанести удар, упадёт у её ног, больше всего вожделея лишь дозволения коснуться губами этих белых мраморных ног. Но Италия и так утомила её пылким темпераментом южных мужчин, погрязших в разврате, чтобы искать себе этих забав.
- И ваша галантность приятно радует мой взор, Афтон. – Чуть склонив головку набок, гетера нежно улыбается, больше притворствуя, чем ощущая нужду. – Но, хоть мне и лестен ваш порыв, я откажусь. В моих краях не принято принимать подобные предложения от незнакомцев. Еще раз вас благодарю, - на прощание бессмертная все же ответила на эту протянутую к ней руку легким, почти невесомым пожатием пальцев. – Доброго вам пути в ваших странствиях, Афтон. Прощайте. – Когда было необходимо, величественная поступь Чармион превращалась в легконогий бег, подобный полету ветра, для глаз людей как видение, мираж, промелькнувший между деревьев, чтобы исчезнуть. Она и юной гетерой была весьма сильной и выносливой бегуньей, хотя чаще предпочитала поездки в колеснице или верхом, но потом, когда её обратила, нужда в транспорте отпала, теперь она могла и сама преодолевать с огромной скоростью невероятные расстояния. Женщине простительно исчезнуть, но, по правде говоря, Чарм было просто все равно, оскорбится ли такому повороту её новый знакомый вампир. Он явно одиночка, иначе бы представился кланом, а те, кто ходит сам по себе, часто бывают даже более опасны. Они не подчиняются правилам, кроме тех, что сами придумали себе, и каждая встреча с таким редко приносит что-то хорошее. Впрочем, к её счастью, этот вряд ли встретится ей вновь, и от этой мысли она не испытала ни огорчения, ни радости, пребывая в приличном для себя безразличии.
Уже в своей комнате, много позже, расчесывая перед «сном» свои дивные локоны, она мимолетно подумала, что незнакомец не так уж и плох. Высок, достаточно ловок, если его хорошо отмыть и прилично одеть, возможно, в облике появится даже что-то приятное. Но эта мысль покинула её голову так же легко: несмотря на то, что почти все в клане имели свою пару, с которой жили в вечной любви и согласии, Чармион не испытывала огорчения от своего одиночества; страсть и все эти пылкости любви наскучили ей еще тысячу лет назад, когда она и вампиром-то не была. Если говорить о любви, то куда больше ей нравилось насмехаться над тоской чужих сердец, заставляя их разлучаться, бессильных противостоять её чарам. Жаль, что ощущать она их не могла, эти незримые нити Купидона…
Томно зевнув, гречанка забралась в свою постель, с ногами, увлеченно рассматривая новую книженцую из Византии. Афтон, сын Тилана, был забыт окончательно уже на второй странице, как любой другой человек или вампир, которого встречала на своем пути бесстрастная гетера.

+4

6

Немало лет минуло с тех пор, как, шествуя через перевал, он встретил Чармион.  Почти десять, если быть точным – и все эти десять лет он не искал встречи больше потому, что в панике бежал от нее. Но стоило лишь на минуту отпустить вожжи, как звучал в голове нежный звонкий голос, так мило произносящий его имя, что колени предательски подкашивались.  Он прошел Европу, прошел Русь, удалился к югу в пески и вышел в Индию, куда когда то так рвался Александр Македонский. Но – уходя как можно дальше от места той приснопамятной встречи  - тоска становилась все сильнее, и объяснения ей не находилось. Сидя темными вечерами у костра – больше по привычке человеческой жизни, чем по потребности – и глядя в танцующее пламя, кельт вспоминал грациозные движения руки, которая на прощание пожала его пальцы и будто все еще ощущал это прикосновение на них, разворачивая с недоумением на свет ладонь, будто на той ждал увидеть отпечаток чужого касания.  Хотел забыть – и не мог. Запрещал вспоминать – и снова оказывался во власти памяти о короткой встрече с женщиной, которая заняла все его помыслы на всю декаду лет. Но упрямства в Афтоне хватало, и он держался, пока разговор встреченного кочевника не донес до его уха снова это таинственное «Вольтури». И сразу воскресло в сознание то, откуда он знает это слово. «Чармион из клана Вольтури».  Кочевник тогда, посмеиваясь, но с некой робостью в глубине поведал ему о том, что клан этот усиливается, ходят слухи, что их отношения с румынами слишком накалились, кто то предвидит даже столкновение.

На румын ему было все равно ровно в той степени, насколько они хотели видеть его голову отдельно от тела – за преступление, которого он не совершал. Со своим даром Афтон был им не по зубам, пока находился слишком далеко от прямого взора, но – услышав о возможном накале страстей в той части мира – весь подобрался.  Он спросил чужака, как будто невзначай, не знает ли тот о некой Чармион из клана Аро Вольтури, и едва не онемел от волнения, когда услышал утвердительное «знаю».
- Редкая красавица, - потирая руки, с томной негой в взгляде тогда отозвался кочевник, и Афтон стиснул зубы в внезапном для себя приступе гнева, от одной мысли о том, что так могут говорить только о женщине, которая была благосклонна к говорящему.  – Как богиня настоящая, глаза – два рубина, а каждое движение, приятель, как призыв к незабываемым ласкам.  – Кажется он тогда так сжал полено, которое собирался подкинуть в костер, что дерево с треском разломилось в щепки.  По счастью, кочевник не обратил на это внимания, продолжив свое повествование.  Тогда её назвали бесстрастной – и Афтон не смог спорить, вспоминая эти глаза, в которых не отражалось ничего, кроме сдержанной вежливости – не ради него, нет. Он понимал теперь, что Чармион была вежлива лишь потому, что вести себя иначе для нее означало уронить свое собственное достоинство. На него же – незнакомца – ей было плевать. И он не оскорблялся этой мысли, это было закономерно. Она не знала его, он ничего для нее не значил – и лишь испытывал невыносимое желание это изменить.  Его создатель назвал бы это безумием. Сам Афтон назвал это безумием так же, но мысль о том, что визитер может быть прав, и меж кланами быть войне, и есть вероятность что отсиживаясь здесь, на краю света, он вернется слишком поздно, потому что прекрасной вампирше суждено погибнуть в бою, наполняла его душу такой невыносимой мукой отчаяния и одиночества, что решение было принято уже к утру с привычным упрямством и обжалованию не подлежало. Рискуя собственной головой, Афтон возвращался в Европу.

Путь был неблизкий. Но там, на месте, отыскать разрастающийся клан итальянцев оказалось проще, чем если бы ему суждено было разыскивать одну единственную женщину. Обосновавшись лагерем неподалеку, он каждый день наблюдал за ними, особенно – за ней.  Следил жадно за каждым перемещением, за каждой улыбкой, каждым прикосновением, и – умея быть невидимым – порой подходил слишком близко, но обнаружить себя не мог еще долго, потому что постоянно кто то мешал, нарушая уединение Чармион прежде, чем это сделал бы он.  Пока, наконец, случай не оказался милостив, и он не смог обнаружить её, случайно – после того как бесцельно бродил по городу  и вокруг – в руинах какого то старинного храма, в лесу, наполовину заросшего кустарником и цветами.  И даже тогда еще с полчаса стоял безмолвно за колонной в тени, прежде чем решился выйти на свет.
- Чармион, - как мог мягко и ласково позвал он со спины женщину, стараясь не испугать и больше всего этого опасаясь.  И трудно – но обуздал порыв желания скорее сжать её в объятья, долгожданно погружаясь носом в ароматную массу шелковистых волос. Она ему не принадлежала, чтобы он мог надеяться позволить себе такую вольность. Но в этот раз Афтон и бежать от своих страстей был твердо не намерен. – Приветствую тебя, прекрасная нимфа. Помнишь ли ты меня? – сегодня он не был в доспехах. Обычная кожаная коричневая куртка простого кроя и походные штаны, заправленные в сапоги, да перевязь на поясе, за которую заткнуты перчатки.

+3

7

Мир, который истаял в огне времени, остался в руинах бесконечных войн, и, касаясь пальцами старого камня, покрытого мхом и низкорослыми растениями, настолько неприхотливыми, что готовы прорасти даже на костях, Чармион ощущала с ним больше родства, чем с каждым, кто находился вокруг нее. Древний храм Афродиты, пеннорожденной богини любви, перед чьим могуществом преклоняли колени даже боги, едва бы признал хоть один археолог, настолько мало от него осталось, от некогда священного алтаря, но она, её служительница давно ушедших дней, видела, как рушатся эти своды, год за годом, приходя сюда незримой тенью, чтобы и самой превращаться в статую, прижимаясь щекой и грудью к мертвой поверхности.  Надо же, какая ирония: её богиня давно покинула этот мир, лишив его своего благословения, а ее гетера все еще ступает по бренной земле; однажды все рассыпется в прах, и только неизменно прекрасная и холодная Чармион  Феспийская, в своих шелковых платьях, рассыпав по плечам стекающие ниже пояса густые волнистые каштановые кудри, в красных, как рубин, глазах которой мир никогда не мог отыскать положенной Урании страсти.  Была ли она самоуверенной? – пожалуй, на этот вопрос стоило ответить положительно, потому что не было еще кого-то, кто смог противиться с каждым веком только растущим силам гетеры.  Разве что, существующая сильная страсть стоило ей для разрушения больших усилий, повышенной концентрации, после которых вампирша еще некоторое время ощущала себя будто опустошенной, досуха выпитой.
Она вздрогнула, стремительно оборачиваясь на голос, дивясь тому, что незваный гость некоим образом не выдал себя, пока приближался, хотя даже самый умелый вампир все равно производит некий шум, а слух у Чармион всегда был хорошим. Иначе и быть не может, если твоя сила не в махании кулаками, любая ментальная способность отнимает драгоценные секунды, который опытный воин может сделать для тебя фатально последними.  Пригнувшись и подобравшись, как дикая кошка, женщина отступила назад, пока не коснулась спиной каменной колонны.  Диковинным пламенем разгорались изнутри драгоценные камни радужки, заставляя ее будто светиться изнутри алым светом, а сошедшиеся к переносице брови вкупе с раздувшимися ноздрями выражали яснее ясного, насколько была взбешена жемчужина Аро таким вторжением. Это было святилище, в которое когда-то даже ступить было дозволено не каждому, но теперь, застигнув ее в минуту душевной слабости, упоения былой жизнью, ностальгии о ушедшем, гость совершил немыслимое кощунство.
- Пошел вон. – Низким звучал ее сильный голос, пока пламя заполняло радужку. Он был наивным дураком, если полагал, что Чармион обладала плохой памятью, но, даже не имея о нем плохих воспоминаний, она не намерена была сейчас, чувствительно уязвимая от погружения в саму себя и свою тоску, ни говорить с чужаком, ни делить пространство. Ментальная эмпатическая волна заполняла собой пространство, незримо скользя по потокам энергии самой жизни, пронизывающей все вокруг, пока не сомкнулась своими щупальцами в пламенеющий кокон вокруг вампира, заполняя все пространство его души холодом неприязни, отторжения, настолько сильным, что любое сознание возопило о немедленной потребности уйти, как можно дальше, потому что за холодом приближался кошмар. Ненависть – сестра любви, и Чармион редко взывала к ней, но полно иных чувств, пресыщенных страхом и отвращением, когда пребывать рядом с этим существом становится физически дурно.  Острые края ноготков гречанки скользнули, когда пальцы напряглись, по каменному краю колонны, оставляя в том тонкие борозды. Все мы имеем внутри боль, которая останется с нами до конца, не преодоленная, не прощенная, не забытая, и нет большей злости, чем быть застигнутым кем-то в миг, когда эта боль выползает из своего укрытия, заполняя все наше существо. Этот чужак был не виноват в том, что она чувствовала, но он был виновен в том, что явился в миг, когда ей необходимо было уединение. – Я сказала, пошел вон! – взвившись, голос хлестнул бичом по воздуху, а щупальца чар сжались, плотнее окутывая его. Ему полагалось бежать, уже несколько секунд как, без оглядки, стремясь удалиться от той, что вызывает такие эмоции, но, видимо, тип попался упрямый и стойкий, на таких всегда уходит больше сил. В иной день Чармион пожалела бы истощать себя попусту,  просто бы ушла сама, но сейчас её питала собственная злоба и чувство уязвимости.  Никто не смел противиться её приказу!

+3

8

Застигнутая врасплох, женщина была еще прекраснее. Как волна , накатывающая на песок, шевельнулись полы её дивного платья, слишком откровенного для тех что имели привычку в это время носить смертные девы. Шевельнулись, обвивая длинные стройные ноги, округлые бедра, очерчивая остроту колен. Струились по спине – едва прикрытой тонким шелком материи – длинные вьющиеся крупными кольцами дивные темные волосы. Полыхнули пламенем ярости багровые очи – и Афтон засмотрелся, позабыв про все на свете. Ему бы задуматься как прежде о осторожности и безопасности, ведь такую деву наверняка сопровождает охрана, по крайней мере будь она его – на метр бы не пустил без присмотра, не все сокровища мира можно заменить, сыскав подобное же. Подобия Чармион не было, сколько не искал бы от земель восточных до берегов западных.  Он с жадностью смотрел бы на неё тысячелетиями, как на божественную статую при святилище смотрели жрецы, но прием оказался неласков. Не ждала леди вторжения. Не поощрила его.
Как могильным холодом смерти повеяло, скользнуло по каждому рецептору кельта, растерянным подобным неясным чувством, Афтон невольно сделал шаг назад.  Подобный привкус ужаса помнил он последний раз только человеческими – живыми – губами, во время боев. Однажды, преданные прельстившимся золотом соплеменником, заперты оказались они в расщелине, не имевшей выхода, с стенами отвесными, острые как ножи обломки вертикально застывшей породы угрожали разрезать нежную плоть рук при попытке ухватиться, чтобы взобраться. Враг наступал неторопливо, лишь закрыв выход и ожидая, насмехаясь и воспевая хвалебные песни своей удаче. Стояла страшная жара, солнце в зените нагревало воздух так, что можно было увидеть его взглядом, как мерцает и переливается. Гнила плоть поверженных, павших, без воды и еды, в раскаленном Аду из камней ждали они неминуемого, и  вот тогда пополз этот привкус по потрескавшимся в кровавую корку губам.  Тогда Афтон узнал, каково на вкус предчувствие скорой смерти. И сейчас готов был клясться – оно вновь.
Веками вампир-одиночка ускользал от войн и ужасов разделения власти, юркий, неприметный ни одному глазу. Он не искал общества иных сородичей и не навязывал им своего, убивая лишь тогда, когда беспокоили его. В эту минуту, перебирая языком по острым краям клыков, выступающих всякий раз как кельт ощущал опасность, Афтон пошел вновь наперекор и здравому смыслу, и технике выживания. Смерть страшит лишь тогда, когда есть что утратить. Но моя вечность – если обернуться и взглянуть – пуста, он как бесплотная тень, что скользит по земле в сумерках. Разве для этого я вернулся сюда? Искал и нашел, чтобы поддаться ужасу и сбежать позорно? В тебе-смертном, Афтон-Бродяга, больше стало быть мужества было, чем в не-смертном? Тогда смерть тоже улыбалась тебе, гладила перегретое лицо костлявыми лапами, но ты осмелился бросить ей вызов и прорваться к жизни, но теперь – испугаешься?
Вампира едва приметно раскачивало на месте всем корпусом, точно перебравший пива крестьянин пытался удержать равновесие для нового шага. Широко раскрытые красные глаза кельта  - не мигая – смотрели только на лицо прекрасной нимфы, цепляясь за него как за якорь в борьбе с самим собой и своими звериными началами.  Но спустя несколько минут он переменился в лице вновь, хмуря густые выгоревшие брови и жестокая линия пролегла у края губ, прежде чем Афтон снова сделал шаг вперед. И еще один за ним, миролюбиво приподнимая руки перед собой с выставленными открыто ладонями.
- Не гневайся за мою дерзость, Чармион из клана Вольтури, я пришел с мирными намерениями, - прямолинейный и обычно немногословный, вампир с трудом выстраивал и речь свои, и её тон так, как хотел бы чтобы они звучали для ушей жестокосердной нимфы, - и помыслы мои чисты. Одной лишь встречи с тобой, о, Чармион, достало, чтобы мой покой исчез навсегда.  – Он неуклюже – в чем было видно абсолютную непривычку этого существа вообще вставать на колени или даже одно из них – качнувшись, поспешно преклонил колено, смиренно склоняя голову. Его народ был прост в изъяснениях, но греки и римляне – коих Афтон встречал по многу и не раз – обожали витиеватые, напыщенные любовные словеса. Влюбленному у них надлежало бы сложить оду в честь объекта своей страсти и пафосно с чувством провозгласить её для девы, но как бы Афтон не хотел, у него бы не вышло. В стихах он был не силен равно, как и в хвалебной прозе.  – И я вернулся, чтобы нижайше просить твоей милости – позволь служить тебе!

+2


Вы здесь » Twilight saga: А Modern Myth » Личные эпизоды » Romanticide till love do me part


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2019 «QuadroSystems» LLC